Иван Великий - Михаил Шерр

И это была правда. У меня сразу же всплыло детское воспоминание княжича: зимняя дорога, чужой полушубок и руки, которым можно было довериться. Я не лгал ей. Мне окончательно стало ясно, что в этом доме родителям лгать бесполезно: отец слышит, а мать видит, в тот момент когда переступил порог материнских покоев. Поэтому моё помню чистая правда.

Но всей правды, что везу его брату и зачем, и чем это кончится для троих детей боярских, которых ещё никто не собирался казнить, и когда отворятся угличские двери, этого не знал никто, кроме меня. На то я и был государев сын, но уже новой чеканки.

Выезжал я, если по совести, за пушечным мастером, тем, тверским, которого княжич помнил с шести лет и которому пока я один во всём этом веке знал цену. Мастер живет в Твери. А в перемётной суме, рядом с дарами тестю, теперь лежало другое: милость родному дяде, обёрнутая в отказ Великого князя, и медный Святитель Николай, которым сестра благословляла брата в темницу.

Дорога, ещё не начавшись, уже стала вдвое длиннее.

Глава 7

От матери Великой Княгине Марии Ярославне я пошел к дьяку Степану Бородатому.

Его я нашёл в казённой избе, при ларях. Он был невысок, сутул и стар для своей должности. Летописи он знал наизусть и умел выложить прецедент на любое дело за полдня. Про него говорили разное, и разное было похоже на правду. Четыре года назад в Новгороде отравили Шемяку, и повара звали Поганкой, и через кого шло дело, при дворе не спрашивали вслух.

Я велел ему подать три вещи.

Роспись рати, что ходила на Новгород позапрошлой зимой: кто вышел, откуда, сколько. Приходную и расходную книгу казны за прошлый год. Список дворовых детей боярских с окладами и кормлениями.

Он выслушал до конца, не перебивая, и переспросил только последнее.

— Список чего, государь?

— Людей. Поимённо.

— Кормленые грамоты есть, — сказал он. — Кому что дано.

— Это не то. Мне нужны люди, а не волости.

Бородатый помолчал.

— Такого нет.

— Открой лари.

Он открыл.

В ларях лежало целиком лежало все письмо этого государства, все бумаги, какие сейчас есть.

Духовные грамоты князей, деда и прадеда, с перечнем городов и волостей, кому что после смерти. Договорные с удельными и с Тверью: кто кому брат, кто старший, кто на кого не пойдёт и кто с кем выходит на службу. Жалованные монастырям и вотчинникам, с оговорками, какой суд и какая дань. Кормленые, купчие, меновные, данные. Посольские дела с ханами и с королём.

Отдельно были тетради счётного письма по сохам: сколько сох в волости, сколько с них дани.

Тут была земля. Кому она принадлежит, кто на ней сидит, и кто с неё что берёт. Тут было право, и право это писано на пятьсот лет вперёд, потому что грамота переживает человека.

А про войско не было ни строки.

Я перебрал ещё раз, медленно, уже понимая, что ищу зря. Ни числа людей, ни имён, ни того, кто с чем вышел и когда вернулся. Ни разу, ни за один год.

— Степан, — сказал я. — Позапрошлая зима. Двенадцать тысяч человек ходили месяц. Из этого не записали ничего?

— Записали, — сказал он спокойно. — В летопись.

Он снял с полки тетрадь и показал.

Ходил князь великий на Новгород, взял Русу, стоял в Яжелбицах, взял с новгородцев восемь тысяч рублей, вернулся с миром. Пять строк.

Для летописца тут было сказано всё, что бывает нужно. Кто ходил, куда, чем кончилось. Остальное не события, чтобы рассказом о них бумагу марать.

— А приход казны? — спросил я.

— У Владимира Григорьевича в голове, — сказал Бородатый, и это была не насмешка, а ответ по существу.

Я поблагодарил и вышел на воздух.

Вечером я сел считать, и считать пришлось по памяти, как всё и всем тут.

Своей памяти, впрочем, у меня на это хватало.

Всей силы в Московской земли двенадцать тысяч конных. Двор государев с послужильцами две с половиной. Бояре и служилые князья со своими дворами четыре с половиной, и это главная масса. Городовые полки еще две, удельные полторы. И царевичи со своими, самое большое до до тысячи.

Двенадцать тысяч. Это не мало. Столько не выставит ни Тверь, ни Рязань, ни Новгород.

А вот Казимир выставит. Втрое против нашего, если поднимет всё. Только поднимать он это будет год, а то и дольше. У него две страны под одной шапкой, и войска в них тоже два, на особицу. Польские паны рядятся на своих съездах, литовские на своих, и каждый решает отдельно, идти ли ему. Пока они договорятся, лето кончится.

Вот в этом и вся моя удача, и понимаю её тут я один. Будь у соседа настоящее единое государство, шансов у меня не было бы никаких. А так лет десять точно, а скорее и поболее.

Дальше начинается то, из-за чего это число ничего не стоит.

Собрать все двенадцать можно один раз в год, зимой. Зимой татарин не ходит, берег пустой, конница вся свободна. Так и делали позапрошлой зимой, и потому Новгород взяли за месяц, санным путём, без наряда.

Летом такого сбора нет и быть не может. Летом три тысячи стоят на Оке от большой воды до Покрова, а остальные жнут. Три тысячи составляют четверть силы. Три четверти в поле и правы, потому что если они не сожнут, зимой не будет ни войска, ни двора, ни меня.

Кормится всё это само. В походе по чужой земле корм берётся с чужой земли, и казна не тратит ни денги. Дома всё наоборот: свои волости объедают за две недели. Отсюда простая вещь, которую тут знает каждый и никто не считает нужным произносить. Война здесь дешевле мира. Стоять на своём берегу разорительнее, чем взять Русу.

И платят тут не деньгами.

Позапрошлой зимой Басёнок с Карамышевым взяли Русу с ходу. Добра вышло столько, что больше половины рати воеводы отпустили домой с обозом на другой день. У них осталось человек двести, детей боярских, своих. Наутро пришли новгородцы, и держали их эти двести.

Двести из пяти тысяч.

Никто в этом не увидел ничего дурного. Ни воеводы, ни отец, ни сам Басёнок. Взяли город, взяли добычу, добычу отправили, а кто остался, тот и дрался. Порядок вещей. А я вижу приговор.

Вины