Иван Великий - Михаил Шерр

Прошли площадь, дворы, взвоз. В Тимофеевских воротах, под аркой, звон на три конских шага сменился гулом наших же шагов. Через эти ворота я въезжал в город от реки вернувшись с последнего бере́га.

За воротами открылась река. Народу было столько, сколько я в этом веке ещё не видел. Весь подол, оба берега и множество лодок на воде. На том берегу, в лугах, стояли возы, и над возами сплошным цветным полем бабьи платы. Тысяч тридцать, прикинул я, а может, и больше. Считай, почти все, кто в этом городе может ходить, и наверняка съехались окрестные деревни.

Смотрели эти тысячи на крест и на слепого, идущего за крестом.

Помост выстроили с берега в реку. Свежие сваи, тёс и перила. Поставили быстро, всего за прошедшую ночь.

Митрополит Иона взошёл на помост первым, за ним старшие. Отец стал по правую руку от него, я за отцом. Под тесинами шла вода, светлая на мели, и было видно песок и стайку мальков.

Тут же начался молебен с чином освящения воды.

Певчие вели распев. В моём веке я слышал его только в реставрации, с академической сцены, и там его пели ровно и правильно, как по нотам. Здесь распев разъезжался, сходился и дышал. В безветрии его, наверное, хорошо было слышно и на том берегу.

Тысячи людей стояли тихо, хотя никто этой тишины не требовал. Детей перекладывали с рук на руки, старухи шептали своё, а сзади кто-то договаривал про сено. Всё это лежало под распевом и ему не мешало.

Митрополит начал читать молитву на освящение воды. Голос у него на воздухе оказался большим, покрывал весь берег без всякого крика. Потом он поднял крест, помедлил и трижды опустил его в реку. И тут по берегу прошло движение: тысячи рук разом поднялись, чтобы осенить себя крестным знамением. Одновременно оба берега, лодки и луга за рекой, вразнобой самое большее на полсекунды.

Моя правая рука тоже сама собой поднялась вместе со всеми, и только потом пришла мысль, что в этом вопросе, как ни в каком, я должен быть со своим народом единым целым.

Я смотрел на происходящее и думал, что никто этих людей сюда не сгонял. Не было ни приказа, ни разнарядки, ни уполномоченных по дворам. Праздник стоял в святцах, и город с окрестностями вышел к реке сам. Тридцать тысяч с лишним, добровольно, в разгар страды и без единой бумаги.

Я больше двадцати лет прослужил, проучился и проработал там, где всякое общее движение людей сперва назначали, потом обеспечивали, а затем обязательно проверяли явку. Добровольности не бывало.

Но вот наконец вода стала освящённой. И тут же к сходням потянулись с вёдрами, с корчагами, с туесами. Первыми дворцовые, за ними монастырские, боярские, а затем все остальные. Воду черпали и передавали над головами. Ниже по течению, за чином, сводили в реку коней. В воде по брюхо стояли рядом дворцовые аргамаки, боярские кони под расшитыми чепраками и косматые водовозные клячи. Но мыли и оглаживали всех одинаково старательно. У самых мостков в воду окунали больных. Старика внесли на руках и держали под локти, и он крестился мокрой рукой.

Мне тоже надо это сделать, и выше сходней для таких случаев есть особое место. Там поставлен большой шатёр, устроенный так, что в нём можно раздеться и сойти в воду. Обычно это делает отец, великий князь Василий. Остальные члены великокняжеской семьи просто чинно умываются водой. Но сегодня в шатёр зашёл и я. Омовение в освящённой митрополитом воде излечит меня окончательно.

Небо по-прежнему стояло белое и сухое, без единого облачка. Я видел, как люди в толпе, перекрестившись на крест, поднимали глаза и крестились второй раз, уже на это небо. Четвёртая неделя без дождя. В чине об этом нет ни слова, а в головах у людей ничего другого нет. Город весь разом сгорел двенадцать лет назад, и об этом здесь помнят все. И никакие противопожарные строгости, а их сейчас много и всё неукоснительно выполняется, не спасут, если где-то опять полыхнёт.

Обедали у государя. Стол был постный, и я ждал чего-то серого. Каши да капусты. Первый день поста особо строгий, без мяса и рыбы.

Но серого не было.

Столы стояли покрытые камчатными скатертями. Пироги подовые и пряженые: с грибами, капустой, горохом и маком. Отдельно грибы солёные и отварные в тесте. Сейчас стоит сушь, свежих ещё нет, но прошлогодних запасов солёного и сушёного достаточно. Каши рассыпчатые, с луком, а одна с шафраном. Молодая репа, горох в стручках, малина, смородина, крыжовник и черника в туесах. Лесные орехи прошлогоднего сбора. И квас в жбанах, четырёх сортов, один отдавал мятой.

А ещё мёд. Мёд стоял по всему столу, в сотах и ломтями, и сыта в братинах. Сегодня по традиции Медовый Спас. Мёд подрезали накануне, первый в этом году, и митрополит освятил его отдельно после водосвятия. По тому, как его вносили и ставили, было видно, что он сегодня главный на столе.

Я сидел по левую руку отца, по правую сидел митрополит Иона. Дальше на лавках сидели строго по чину, и я легко, без запинки разобрался, кто есть кто.

Ховрин сидел напротив через стол и, дождавшись моего взгляда, сказал, что к тверским дарам добавлено сукно ипрское, два постава. Тесть-де в сукнах знает толк. Я поблагодарил. В одну короткую фразу он уместил и дар, и цену дара, и то, что вкусы тверского двора известны ему лучше, чем самому тверскому двору. Басёнок наклонился и доложил без чинов: сотня смотрена, кони перекованы, голова стана всё знает.

А главное за этим столом говорилось поверх моей головы, и я не сразу понял, что это разговор.

— Сушь-то, — сказал отец, ни к кому не оборачиваясь.

— Помолились о том, — сказал митрополит Иона.

За столом помолчали. Молчание никого не тяготило.

— К Госпожину дню, гляди, и дожжит, — сказал отец.

— Даст Бог, — митрополит подождал и добавил: — К Госпожину дню воротишься, Иване?

Я посчитал дорогу до Твери, там неделя, если с запасом и обратно Волгою, через Кашин и Калязин.

— Не поспею, владыко. К Госпожину дню буду на Волге.

— На Волге, — повторил митрополит и покачал головой.

Он не спросил, где на Волге, хорошо зная где. Все ближние за этим столом тоже знали, где я буду на Волге, и никто не сказал слова «Углич». Вчера его тоже никто не сказал.

— Путь