Иван Великий - Михаил Шерр

— Что слышнее, отче? — спросил кто-то.

— А что есть, то и слышнее.

Отец ел немного и молчал. Молчал он заодно с разговором, и я уже начинал различать его молчания. Двое стариков говорили при мне и для меня, полусловами, поверх пирогов. Про Тверь, которую не называли. Про Углич, который тем более. Про Рязань, о которой вчера было сказано «после Твери» и больше ничего. Многие годы эти двое договаривают друг за друга и понимают недосказанное.

Расходились засветло. Завтра большинству вставать чуть не до рассвета. У дверей я подошёл к митрополиту за благословением. Не подойти было нельзя, а перед дорогой тем более. Он благословил меня широко и медленно и задержал руку у моего лба. Рука была такая же прохладная, как вчера.

— Храни тебя Бог, Иване, — сказал он. — Гляди там.

То же слово, что вчера сказал отец. Что именно глядеть, не объяснил и этот.

* * *

Когда все разошлись, великий князь с митрополитом Ионой остались вдвоём.

— Переменился он у тебя, государь, — сказал митрополит.

— После ран все меняются. Я вон тоже переменился.

— Твоя правда, — митрополит помолчал. — Только не оттого. Он слушает как-то не так, как раньше. То ждал, когда договорят. А теперь как бы что-то считает про себя.

— Считает, — согласился великий князь. — Марья тоже сказала.

— На Волгу его пустишь?

— Пущу. Пусть едет и глядит.

— А после Твери что будет?

— А после Твери он мне сам скажет, — ответил Василий. — Он уже знает, отче, и ждёт, когда я спрошу.

* * *

Терем спал. Двор спал вполглаза: у коновязи горел фонарь, сторож шуршал сеном, кони переступали в темноте.

Я посмотрел на спящую жену. Во сне она чему-то улыбалась открыто, беззащитно и счастливо. Затем, подойдя к раскрытому окну, посмотрел вниз. Сторож зачерпнул из бадьи и понёс воду коням. В бадье она была сегодняшняя, речная, освящённая, её натаскивал вёдрами весь двор. Кони пили её как простую воду. Она и была простой водой, речной, сегодняшней.

Спать оставалось часа четыре, и я их потратил на другое.

У меня еще не было возможности сесть и спокойно всё обдумать и посчитать разом. Во-первых, банально было некогда, а главное — рано. Слишком мало я знал про этот двор, эту семью, все эти службы, да и про страну в целом. Теперь знал достаточно.

Обстановка сейчас простая и достаточно благоприятная, и я один на свете знаю её целиком.

Казимир по горло увяз в прусской войне. У него не будет ни свободного войска, ни свободных денег ещё девять лет. Год, когда там замирятся, я знаю твёрдо.

Орда уже реально сломана: Седи-Ахматовы улусы разметаны, Большая Орда соберётся не завтра, потому что у них сейчас банально нет сильного претендента. В Крыму сидит хан, которому в первую очередь мы нужны, а он нам постольку-поскольку, и сидеть ему там те же девять лет, а после него у них начнётся резня. Вот тогда крымчаки станут проблемой для Москвы.

Тесть мой жив, весел и любит мастеров, и жить ему три с половиной года.

Итого у страны сейчас есть фора. Лет восемь, от силы десять. Никто, кроме меня, про эту фору не знает.

Дальше вопрос. Страна и без меня пойдёт куда надо, это я знаю лучше всех живущих: как-никак по этой теме защищался и в качестве академического интереса рассматривал альтернативные варианты. Вопрос только в количестве пролитой крови и во времени, грубо говоря, десять-двадцать лет туда-сюда.

Страна по-любому соберётся, встанет против татар на Угре или где-то в другом месте и всё равно в итоге возьмёт всё. Но пойдёт она с черепашьей скоростью. Сорок лет там, где хватило бы десяти. Три войны там, где хватило бы одной. И каждый год выход в Орду, жжёные посады и полон.

Не потому, что люди тут глупые, они тут те же самые. А потому, что никто не видит расписания. Идут на ощупь, как отец по помосту. Только он дорогу выучил, а страна нет.

Значит, надо быстрее, и начинать надо было ещё вчера.

Первая на очереди Рязань, и слово «первая» тут надо поправить. Присоединять там уже нечего. В рязанских городах второй год сидят наши наместники, а рязанский князь — восьмилетний мальчик Василий, растёт у нас при дворе. Вывеска его княжения висит над землёй, которой реально правит Москва. Вывеску трогать нельзя: под ней можно сделать всё, а без неё каждое дело обернётся ссорой с половиной московских бояр и митрополитом.

Дело не в титулах и вывесках, а в том, что степь ходит через рязанскую землю, как через двор без хозяина. Басёнок назвал это щелью, но щель бывает в заборе, а тут и забора никакого нет. Две бере́говые службы, наша и рязанская, глядят каждая на своё, а между ними шлях.

Значит, так. Рязанский участок бере́га свести с нашим в одну сеть: одни станы, одни сторожи, один спрос. Рубеж выносить вперёд, к степи, а не держать по Оке. Города, острожки, заставы. За заставами сажать пахаря. Чтобы мужик под Пронском пахал и не оглядывался на полдень. И всё это под вывеской опеки, без единой грамоты о присоединении. Начинать этой осенью.

Вторая была Тверь. Тут я поймал себя на том, что думаю о ней как о своей будущей волости. Учебник гласил: присоединена в тысяча четыреста восемьдесят пятом. Только никакого восемьдесят пятого больше не будет. Я его отменил, когда упал с лошади над Окой.

Мне от Твери в первую очередь нужны не земли, а мастера, которыми она славится. Одного пушечного мастера княжич Иоанн знает с детских лет. Тесть жив, тесть любит зятя, и на этом союзе будет стоять тыл всей будущей войны. Трогать Тверь пока нельзя, её надо беречь и доить.

Третьим я назвал Вильну, Новгород и Псков. До них ещё годы, и ночь перед дорогой не место для таких раздумий. А вот северо-восточные новгородские земли — совсем другое дело, ими надо заняться как можно раньше. Там много богатств, которые пригодятся в моём хозяйстве, одна соль чего стоит.

Внизу сторож повесил бадью на кол и пошёл вдоль коновязи, оглаживая коней по крупам. Фонарь качнулся. Где-то далеко простучала колотушка.

Я лёг и заснул почти сразу. Последнее, о чём