Иван Великий - Михаил Шерр

— Отче, — сказал Руно. — А в пути-то послабление ведь бывает?

— Бывает, — сказал поп Селиван, не открывая глаз.

— Так, стало быть…

— Стало быть, ешь щи, — отрезал Селиван. — Послабление тому, кому есть нечего. А тебе есть чего.

На этом урок богословия кончился. Тучко засмеялся коротко и негромко. Руно тоже засмеялся и принялся доедать щи.

Я сидел и слушал, как за огнём разговаривают про завтрашний день. Завтра среда, и завтра будет хуже: хлеб и вода. Про это говорили спокойно, как говорят про погоду, и никому в голову не приходило, что можно иначе. Пост стоял в святцах, и его держали.

Яблок никто не тронул. Яблони по дороге стояли обвешанные, у села была своя, у околицы дикая, но до Преображения к ним не притрагивается никто. Шестого святят, и с шестого едят. Обычай железный, и держится он крепче многих законов.

После ужина Селиван прочёл молитвы, и все разошлись к огням.

Я лёг в шатре и не мог заснуть. Мысль, которую я оставил, когда позвали ужинать, тут же вернулась. И так нужны хорошие десятины, и эти десятины лежат в степи.

И вот тут, надо всё рассмотреть еще раз, подробно и медленно. А точно ли только освоением степи может начать богатеть наше княжество?

Потому что есть другая дорога, и я про неё знаю больше, чем кто-либо сейчас.

Можно обойти и всё разом, весь этот узел: и Орду, и Казань, и Крым, и Ногаи. Обойти с севера.

Вологда, Устюг, Вычегда, Вымь, волоки, верхняя Кама. Наша московская нитка там уже есть: Устюг наш давно, в Перми Вычегодской своя епископская кафедра, в Пермь Великую отец посадил наместника шесть лет назад. Новгород для этого не нужен, у Москвы туда свой коридор, идущий выше и мимо.

А там начинается кладовая.

Меха, за которые вся Европа платит серебром. Соль, которую ест каждый двор в стране каждый день, и которую никто ничем не заменит. Варницы на Каме уже стоят, поставлены лет двадцать пять назад. Но пока они дают мало, не то, что не достаточно, но лучше бы побольше. И руда.

Своей меди у нас нет, вообще, ни одного пуда. Всё, что льют в этой стране, льют из привозного: колокола, посуду и уже появляющиеся пушки. Медь к нам идёт с запада: через Ганзу и Швецию, и с востока, и стоит она столько, сколько запросят.

А на Каме она есть, в двадцати верстах от тех самых варниц. Медистые песчаники, малахит и медная зелень прямо в породе, залегание неглубокое, берётся ямами без всякой техники. Руда бедная, один-два процента, но её там столько, что бедность не важна.

Я знаю год, когда там встанет первый завод. Тысяча шестьсот тридцать пятый. Через сто семьдесят восемь лет.

И знаю, как её найдут. По чудским копям. Древние выработки бронзового века лежат на поверхности, отвалами и просевшими ямами, и любой, кто умеет читать землю, увидит их с седла. Я умею. Я этим больше десяти лет уже занимался.

Дальше на восток, за Камень, за перевал по Чусовой, ещё лучше: Гумёшки, малахит гнёздами, из которого потом будут точить столешницы. И это тоже нашли по чудским копям, в тысяча семьсот втором.

Ещё дальше и южнее лежит самое богатое, и вот его я вычёркиваю сразу. Медный колчедан. Серная руда, которую нельзя просто пережечь в горне, штейн перерабатывается в конвертере. А это восемнадцатый век в лучшем случае. Про это забыть, потому что до тех мест еще надо просто дойти.

А вот про серебро я себе должен сказать честно.

Своего серебра в стране даже при самом благоприятном раскладе в ближайшие лет двести не будет. Для этого надо продвинуться далеко за Урал или как сейчас говорят за Камнем. Там конечно оно есть, но овчинка выделки не стоит. И попытка была: тысяча четыреста девяносто первый год, река Цильма на Печоре, первое рудное открытие в русской истории, с числом и с именами. Я сам про него писал. Но Цильма окажется бедной и промысел заглохнет.

Золото конечно есть и достаточно много на Урале, до которого надо еще дойти.

Значит, серебро остаётся тем, чем было: платой за вывоз соли, воска, кожи и мехов. Я могу дать стране свою медь. Своих денег я ей дать не могу.

Ну хорошо. Медь, соль, меха, воск. Обходим Казань и всю степь. Идем на восток, а потом на юг.

Вот тут и начинаются трудности и проблемы.

Первое это то, что степь не пятно на карте. Степь это пояс. Она идёт сплошной полосой от Дуная до Маньчжурии, и у неё нет восточного края, за которым можно свернуть направо. Обойдя её с севера, я не обойду её вовсе. Я перенесу место встречи на две тысячи вёрст восточнее, туда, где у меня нет ни дорог, ни городов, ни хлеба, ни одного знакомого имени. И встречу там не тишину. Там как раз сейчас всё горит: Абулхайра бьют ойраты, а через год-другой от него уйдут двое, и с этого ухода начнётся отдельный народ.

Второе, и оно тяжелее. Северный путь весь стоит на волоках, а это перегрузка. Разгрузили, перетащили, погрузили. Каждая перегрузка закладывается в цену товара, и не процентом, а долей.

Поэтому северным коридором возят только то, что дорого на пуд веса. Соболь возят. Моржовый зуб возят. Воск можно возить.

А вот медь не возят и соль тоже. Они дешёвые, а самое главное тяжёлые, и это имеет смысл только там, где большая вода без волоков.

Мех лёгкий, а медь тяжёлая. А вот с ценами всё наоборот. И вот из этой разницы вытекает то, ради чего я, кажется, сегодня и не сплю.

Мех и возможно соль с севера можно вынести волоками мимо всех на свете. Металл вынести нельзя. Металл пойдёт водой: Кама, Волга, Ока. Другого пути у металла нет и не будет.

А в устье Камы сидит Казань.

То есть обход существует, но существует он только для соболя. Как только речь про тяжёлое, обхода нет: всё, что я выкопаю на Каме, поедет домой мимо казанских глаз и по казанской цене.

Значит Казань это замок на всём северо-востоке. И Астрахань дальше по тому же пути, только позже.

Решение я, кстати, помню готовым. Восемьдесят седьмой год, Мухаммед-Эмин на столе, и это держится тридцать лет.

Третье. Время. Северные реки стоят подо льдом полгода. До Камы и обратно