Иван Великий - Михаил Шерр

знаешь, что искать. Поле, но заросшее не лесом, а бурьяном по пояс: иван-чай, репей и крапива стеной. Крапива, кстати, лучший указатель, она любит старое жильё. Посреди бурьяна прямоугольник, чуть ниже общего уровня. Это подпол. По углам вспученная земля, и если разгрести, точно найдешь нижний венец.

Я разгрёб. Венец был сосновый, чёрный сверху, целый внутри, и топор по нему ходил вдоль волокна, широкими затёсами.

Двенадцать лет, сразу же определил я. Может, пятнадцать. Сорок пятый год или около.

Сорок пятый это Суздаль, плен отца, потом пожар Москвы, следом голод. И мор, который шёл по этим местам два года.

Тут никого не убивали. Просто двор кончился. Кто-то умер, кто-то ушёл, поле заросло за три года, а за десять насмерть. Пройдет много лет, писец приедет и запишет: пустошь, что была деревня, а как звалась, того старожильцы не упомнят.

Руно стоял рядом и смотрел на меня с любопытством. Не на подпол, а на меня.

— Пусто, государь, — сказал он на всякий случай.

— Пусто, — согласился я и вернулся в седло.

За день я насчитал их одиннадцать. и это только тех, что видно с дороги.

Стали на ночь у села, названия которого я не запомнил, а стоило бы. Село было митрополичье, крепкое, дворов в двенадцать, с новой церковью и старым попом. Пока ставили шатёр и разводили огни, я отошёл к околице и сел на бревно.

Рожь нынче добрая. Сам-третей, где и лучше.

Сам-третей значит собрать втрое больше посаженного. Посеял меру, взял три. Ряд сейчас такой: сам-друг вдвое, сам-третей втрое, сам-четверт вчетверо, и дальше вверх, только дальше почти не бывает.

Втрое звучит терпимо. Теперь вычтем, куда это уходит.

Из трёх мер одна уходит обратно в землю. Семена откладывают первыми, до всего остального, до еды, до оброка, до попа. Иначе следующего года просто нет.

Значит, на самом деле у двора остаётся не втрое, а вдвое. Одна мера ляжет обратно в землю, еще одна будет съедена. А третья мера должна уходить на все остальное, в том числе и Великому Князю, монастырю и прочим.

Сам-третей это средний урожай, меньше которого начинаются проблемы. И достаточно часто хуже. В плохой год бывает сам-друг, и тогда на еду не остаётся ничего вовсе, потому что надо оставить на семена и расплатиться со всем что положено. И только потом смотреть что себе на еду и часто доедают старое. Если старого нет, идут на поклон к князю, монастырю и прочим, брат в долг под будущую работу. Так как часто дают серебром, то такого человека зовут серебреником (серебреник — должник, отрабатывающий взятое серебро). И из серебреников выходят редко.

А в недород бывает что и семена не возвращаются. Тогда едят солому, кору и лебеду, и это не оборот речи. Это то, что летописец записывает именно такими словами чуть ли не каждые двадцать лет.

Теперь про то, чего Овдоким знать не может, а я знаю.

В Англии в эти же годы уже берут сам-четверт и сам-пят. Во Фландрии даже больше. Не потому, что там мужик умнее или порядки лучше. Там другая физика. У них на полевые работы восемь месяцев, у нас сто тридцать дней. У них бурые лесные почвы, у нас подзол. У них скота втрое больше на ту же землю, а скот это навоз и соответственно и урожай.

Двух из этих трёх обстоятельств я изменить не могу. Ни за год, ни за двадцать. Нет такого распоряжения, нет такого указа, нет такого инструмента. Севооборот тут уже трёхпольный, соха под эту землю подогнана двести лет, Картофеля в Европе ещё нет. Клевера много, но дикорастущего в полях, а посевную культуру из него сделают намного позже. Мне можно попытаться изменить можно только третье, но как я еще не знаю.

Вернее не так. Я знаю что надо сделать, но не знаю конкретно как.

А это значит, что кратность сбора урожая заперта. И вся страна заперта вместе с ней. Сам-три это наше проклятье и потолок.

Отсюда всё остальное. Отсюда деревня в один двор: больше эта земля с этой сохой не прокормит на одном месте. Отсюда город в тридцать тысяч, который тут считается огромным. Отсюда войско, которое собирается на месяц и расходится, потому что месяц его прокормить можно, а полгода нельзя.

И отсюда же простая вещь, к которой я шёл всю дорогу.

Тысяча, которую я собираюсь ставить зимой, не пашет. Оружейная изба не пашет. Гарнизоны на засеках не пашут. Каждый такой человек ест с чужих десятин, и их в стране ровно столько, сколько распахано. Резерва нет, кроме пустошей и полностью неосвоенного.

Урожайность сейчас быстро поднять нельзя. Можно увеличить только число десятин.

Но свободные хорошие десятины лежат на юг от Оки. Их там больше, чем во всей моей нынешней стране, и они чернозёмные, и на них сам-пят сразу же можно получить без всякого навоза. Но по ним сейчас ходит степь.

Ужинали при огне, у околицы, и ужин был постный.

Первого августа начался Успенский пост, и идти ему две недели, до Успения. По строгости он второй после Великого. Убрано наглухо мясо, молоко, масло коровье, сыр, яйца и рыба.

Вот это и есть настоящая зарубка. В обычный постный день рыба всё вытягивает, особенно на княжеском столе: осетрина, судак, икра и уха трёх сортов. В Успенский рыбу едят один раз за все две недели, на Преображение, шестого числа.

Когда я на водосвятном обеде, ел пироги с маком, и мёд стоял по всему столу, то решил, что понял, что такое здешний пост.

Но оказывается, что ничего я не понял. То был первый день и государев стол. А сегодня был второй день и походная поварня.

Подали щи из капусты с грибами, без масла. Кашу овсяную, тоже без масла. Хлеб, лук, огурцы, соль. И квас. Мёда немного, он поста не нарушает и был, кажется, единственным, что тут ели с удовольствием. Но его немного.

Масла не было потому, что вторник. Разбор такой: в понедельник, среду и пятницу сухоядение, то есть вообще без варева и без масла, хлеб да сырое. Во вторник и четверг варёное, но без масла. В субботу и воскресенье с маслом и с вином.

Так строго пост держат в монастырях. Мирской двор держит мягче, варево есть каждый день, а масло по совести. Но мясо, молоко и рыбу не ест никто, и князю тут никакой поблажки нет.

Молодые сидели у