Иван Великий - Михаил Шерр

отдельного человека тут нет. Служилый служит за землю, за честь и за добычу. Добычу взял, уложил на воз, и дело его кончилось. Держать его дальше значит перевести службу в неволю, а неволи здесь ещё нет, и вводить её я не стану.

Но войско, которое расходится по домам на другой день после удачи, годится ровно на один удачный день. Им нельзя занять землю и удержать её. Нельзя сесть под городом и сидеть до конца. Нельзя пройти вторым переходом туда, где добычи уже не будет. Всякое большое дело кончается в тот час, когда нагружен обоз.

Значит, из двенадцати тысяч в любой день года мне принадлежат двести человек. Вот с этого места и надо начинать.

Владимира Григорьевича Ховрина пришёл ко мне в тёмном платье, без единой цепи. Богатейший человек города одевался беднее любого из вчерашней думы.

Род его сурожский, из Кафы, в Москве с дедовых времён. Боярин, который торгует. Такого больше нет ни у кого, и никого это не смущает, потому что деньги он давал в усобицу и давал вовремя. Каменную церковь поставил на свои и строил ещё.

Я сказал ему задачу без предисловий.

— Тысяча человек. Служат круглый год, дома не сидят, хозяйства не имеют. Едят с казны, одеты с казны, оружие и кони с казны. Считай.

Он не удивился и не стал спрашивать, зачем. Взял с моего стола церу (вощёную дощечку, на ней тут считают наскоро) и придвинул к себе.

— Хлеба человеку четверти три в год, — сказал он. — Овса коню больше. Соль, крупа, рыба в посты. Это хлебом, из волостей, и это ещё полбеды.

— Деньгами считай.

— Деньгами платить придётся, коли он не пашет и кормления не имеет. Мало не дашь: уйдёт или начнёт брать по дворам. Много не дашь: не из чего. Рубля три-четыре в год человеку.

— На тысячу считай.

— Три-четыре тысячи рублей, — сказал он ровно. — Каждый год. Одними деньгами, без хлеба и без железа.

Он положил стило.

— Государь. Выход в Орду мы платим не всякий год, а этим платить надо всякий.

Больше он ничего не сказал. Ни что это невозможно, ни что я молод. Назвал цену и замолчал, и в эту минуту я понял, почему Ховриных держат при казне второе поколение.

— Новгородские восемь тысяч ещё целы?

— Разошлись, — сказал он. — На выход, на постройку, на выкуп полона. Государь, они разошлись в тот же год.

Я это знал и спрашивал не за этим.

Один зимний поход дал казне больше, чем годовая дань Орде. Всё, что я собираюсь делать, дохода не даёт ни рубля. Тысяча не берёт добычи, она стоит и учится, и всякий её год будет чистый вычет.

— Откуда серебро вообще? — спросил я.

— Своего нет ни золотника. Всё привозное, из немцев через Новгород и с юга через Кафу, слитком и чужой монетой. Мы её перебиваем на свою.

Уходя, он задержался у двери.

— Про коней ты не спрашивал. Конь простой рубля два, добрый пять и выше. Гонят снизу, ногайскими табунами через Рязань, каждый год тысячами голов, покуда дорога цела. И по той же дороге к нам идёт всё южное, из Кафы. Хорошо бы её держать.

Сказал он это между делом, как говорят о своём, и вышел.

Теперь надо сказать про то, чего в этом доме нет, потому что это оказалось важнее всего, что я за два дня узнал.

Вчера я перебрал руками всё письмо государства и не нашёл в нём ни одного числа про людей. Сегодня казначей назвал мне цену тысячи по памяти, и записать её было некуда.

Разложим по порядку.

Я собираюсь посадить тысячу человек на казённый корм и денежное жалованье. Чтобы платить, надо знать, кому. Значит, нужен список: имя, отец, откуда взят, когда верстан, в какой сотне, жив ли, на месте ли. Список править каждый год, потому что люди умирают, бегут и стареют.

Чтобы кормить, надо знать, сколько хлеба вышло из волости и сколько дошло. Вторая книга.

Чтобы вооружить, надо знать, сколько стволов заказано, сколько принято, сколько негодных. Третья.

Чтобы всё это оплатить, надо видеть годовой приход и расход одной страницей, а не по грамотам в ларях. Четвёртая.

И надо, чтобы это писали люди, которые больше ничем не заняты. Не воеводы и не казначеи, а писцы. Над писцами старшие, над старшими те, кто со старших спрашивает.

По-русски называется просто: Ведомство, учреждение, штат.

Я сидел и усмехался, и усмешка была нехорошая.

Я волком бы выгрыз бюрократизм, к мандатам почтения нету. Учил в школе и при том хорошо. Бумажная душа, чернильная крыса, столоначальник, отписка, волокита — весь словарь мне выдали готовым, и не зря, там было что ругать. Царизму ставили в вину казённый дух, губивший всякое живое дело, и он его действительно губил.

А теперь я сижу в тысяча четыреста пятьдесят седьмом году, и главное, чего мне не хватает для любого начинания называется канцелярия.

Не порох, не мастера и даже не деньги.

Дьяков во всём государстве десяток. Ни одного присутственного места. Ни одной книги, куда два года подряд записывают одно и то же по одной форме.

Пока их нет, всякая моя затея держится на том, что я лично помню, кому что велел. То есть держится ровно столько, сколько я жив и в памяти.

Стихи, кстати, были про паспорт. Человек выгрызает бюрократизм и тут же достаёт из широких штанин её изделие, и гордится им, и правильно гордится. Я заметил это ещё студентом и никому не сказал.

Я упёрся в вещь, которой не ждал вовсе. Не в людей. Писцов выучить можно, при монастырях грамотных довольно. В бумагу.

Пергамен идёт на книги и на жалованные грамоты, и на него режут телят. Бумага вся привозная, итальянская и немецкая, через Новгород, и стоит она столько, что деловое письмо на ней экономят. Тетрадь в двадцать листов стоит огромные деньги.

А учёт это горы бумаги. Не одна тетрадь, а сотни, каждый год заново, и половина уйдёт в мусор с ошибками.

Значит, прежде чем заводить приказы, надо где-то брать бумагу тысячами листов и дёшево.

Я записал это отдельной строкой и на том остановился.

Свечу зажигать я не стал, было ещё светло. Стёр церу и написал сверху два слова.

Государева тысяча.

Формулирую задачу, потому что без неё нет смысла считать.

Мне нужны войска постоянной