2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

повесть описанием глухой осенней ночи в белорусском Полесье, заставляющей воображать “сказочные картины: серого волка, несущего Ивана-царевича в маленькой шапочке набекрень и с пером Жар-птицы в платке за пазухой, огромные мшистые лапы лешего, избушку на курьих ножках…”.[1756] А завершается сном мальчика Вани. Генералиссимус Суворов, “старик в сером солдатском плаще, переброшенном через плечо, в высоких ботфортах со шпорами, с алмазной звездой на груди” подает Ване руку и ведет его вверх по лестнице. А там, наверху, мальчика приветствует Сталин, “осененный боевыми знаменами четырех победоносных войн”, “с бриллиантовой маршальской звездой”. Смотрит на мальчика “зоркими”, “проницательными” глазами и говорит с отцовской усмешкой: “Иди, пастушок… Шагай смелее!”.[1757]

Как тут Сталинскую премию не дать!

Со временем Сталин как-то незаметно исчез из повести, остались только Суворов, капитан Енакиев, Ваня Солнцев да приютившие его советские солдаты.

Одновременно Катаев писал и даже публиковал совсем другие вещи. В 1943-м “Новый мир” напечатал его небольшую повесть “Электрическая машина”. Она осталась почти незамеченной – вероятно, потому, что не отвечала эпохе. Повесть кажется дополнением к “Белеет парус одинокий”, но совершенно свободной от революционности. Правда, герои те же самые, что в “Парусе”: гимназист Петя Бачей и мальчик-бедняк Гаврик Черноиваненко.

Петя положил на вклад в государственное казначейство три рубля и стал ждать процентов. Но на уроке физики он увидел “электрическую машину”, при помощи которой учитель демонстрировал опыты. Мальчик тут же позабыл о своем плане копить деньги и вместе с Гавриком начал обходить одесские магазины, пытаясь купить удивительный аппарат по сходной цене. Дело, разумеется, кончается ничем: все деньги потратили, а купили ерунду.

Но сюжет особенного значения и не имеет: Катаев писал о детстве в прекрасной солнечной Одессе, даже не вспомнив, что во время первой публикации Одесса еще была оккупирована немцами. В “Электрической машине” и намека нет хоть на сколь-нибудь актуальные темы. Это чистое искусство: “…на Маразлиевской улице по вечерам гудели громадные яйцевидные дуговые фонари в сетках. Из этих фонарей иногда с шипеньем падали на мостовую перегоревшие угольные свечи”.[1758]

Академик Александр Панченко говорил о себе: “Я эмигрировал в Древнюю Русь”. О Катаеве иногда говорят: “Он эмигрировал в свое одесское детство”. Это так, но точнее будет сказать: эмигрировал в собственное творчество, в художественный мир. Он мог восхвалять Сталина, а потом писать о давно закрытых частных магазинах Одессы, где можно было найти такие товары, о которых в УССР и РСФСР только слышали, читали или вспоминали.

В 1942-м Катаева отправили в командировку в Ташкент. Надежде Мандельштам Валентин Петрович показался… счастливым: “Подъезжая к Аральску, он увидел верблюда – и сразу вспомнил Мандельштама: «Как он держал голову – совсем как О. Э. …» От этого зрелища Катаев помолодел и начал писать стихи. Вот в этом разница между Катаевым и прочими писателями: у них никаких неразумных ассоциаций не бывает. <…> Из тех, кто был отобран для благополучия, быть может, один Катаев не утратил любви к стихам и чувства литературы”.[1759]

А он и в самом деле снова начал писать стихи. Из его стихотворений о Средней Азии можно составить тематический цикл. Аральское море. Река Сырдарья. Верблюды. Могила Тамерлана. Узбекская девушка.

Есть у Гафур Гуляма дочь.

По очерку лица

Халида смуглая точь-в-точь

Похожа на отца.

Но только меньше ровный нос,

Нежнее кожи цвет.

И говорят пятнадцать кос,

Что ей пятнадцать лет[1760].

Летом 1943-го Эстер с Женей и Павликом вернулись из эвакуации. Семейная идиллия, о которой мечтал Петров, осуществилась. Но не в его судьбе, а в судьбе старшего брата. Жили не только в Лаврушинском, но и на даче в Переделкино. Там теперь будет кабинет Катаева, его основное место работы.

За стволы трухлявых сосен

Зацепившись вверх ногами,

Разговаривали дятлы

По лесному телеграфу.

– Тук-тук-тук, – один промолвил.

– Тук-тук-тук, – другой ответил.

– Как живете? Как здоровье?

– Ничего себе. Спасибо.

– Что хорошенького слышно

У писателя на даче?

– Сам писатель кончил повесть.

– Вам понравилась? – Не очень.

– Почему же? – Слишком мало

В ней о дятлах говорится.

– Да, ужасно нынче пишут

Пожилые беллетристы.[1761]

Катаев писал стихи и о войне, но в свое последнее собрание сочинений включил почти исключительно стихотворения о любви и природе.[1762] Самое удивительное называется “9 мая 1945 года”. Оно не о победе, не о триумфе, не о потерях, не о жертвах – Катаев пишет о душе и о любви.

И покуда я спал, не дыша,

Без желаний, без чувств и без слов,

Как слепая блуждала душа

По обугленным улицам снов.

<…>

В половине шестого утра

Разбудили меня соловьи:

– Полно спать! Подымайся! Пора!

Ты забыл, что рожден для любви.

Я проснулся и тихо лежал,

На ладони щеку положив.

О, как долго, как страшно я спал

И как странно, что я еще жив.[1763]

Валентину Катаеву было тогда 48 лет. Впереди еще долгая-долгая жизнь. Он напишет три романа в продолжение повести “Белеет парус одинокий”. Вместе они составят тетралогию “Волны Черного моря”, которую Виктор Шкловский сравнивал с четырьмя заварками чая: каждый раз настой был менее крепкий, менее ароматный. Последнюю часть – “За власть Советов” (“Катакомбы”) – неожиданно разругают критики и коллеги-писатели: “Исказил облик партийного работника”. Катаев перепишет роман – и тем вполне угодит начальству. По книге даже снимут фильм.

Он останется последовательным конформистом. “Всю свою сознательную жизнь я любил Ленина”[1764], – утверждал бывший белогвардеец. И, должно быть, не без удовольствия отправлялся в Париж, чтобы написать о вожде мировой революции и посидеть в “Café de la Rotonde” на Монпарнасе, – ведь там так любил сидеть Ленин…

Книга “Маленькая железная дверь в стене” у Катаева получилась, но он не считал свою работу законченной: “Вероятно, придется еще несколько раз побывать в Париже, Лондоне, Брюсселе, в маленьком городке Порник на берегу Бискайского залива, где жил Ленин, а также в деревушке Бонбон, где он отдыхал вместе с Надеждой Константиновной…”[1765]

Но конформизм Катаева никогда не перейдет в раболепие. Когда в 1967-м Александр Солженицын обратится к делегатам IV съезда советских писателей с письмом, обличавшим