Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

устном предании «Корсунская легенда»? Причины тому, по нашему мнению, двоякие — как конкретно-исторические, так и связанные с местом устного и письменного начал в древнерусской исторической традиции XI в. К числу первых, полагаем, надо отнести то заметное место, какое в обсуждаемой первоначальной повести о крещении св. Владимира, занимала фигура гречанки Анны. Можно догадываться, что именно при княжеском храме Богородицы Десятинной с его близким к византийской царевне греческим клиром либо при построенной Владимиром церкви св. Василия, в которой вполне уместно было бы зародиться начаткам церковного почитания Василия-Владимира («...от лица дьнесь Василия [не Владимира! — А. Н.] веселяхуться в честней его церкви...», — поется в цитированной выше стихире из службы св. Владимиру: Славнитский, 1888, с. 225-226), и могло быть составлено древнейшее житие крестителя Руси. Однако совершенное умолчание об Анне уже в середине XI в., в похвале Владимиру у Илариона, кажется, указывает на то, что ее имя было одиозным для потомков Рогнеды, в том числе и для Ярослава Мудрого (А. Поппэ [1997, с. 115-116] видит причину такого умолчания в том, что, по его мнению, именно Анна была инициатором попытки Владимира оставить киевский стол младшим сыновьям — Борису и Глебу через голову старших; не можем вполне согласиться с этим объяснением, так как его посылка — предположение о происхождении свв. Бориса и Глеба от брака Владимира с Анной — не представляется нам в должной мере обоснованным; см. также: Poppe, 1995, s. 275-296). Активно прогрессировавшее при Ярославе и Ярославичах почитание свв. Бориса и Глеба, завершившееся официальной канонизацией в мае 1072 г., отодвинуло на задний план почитание св. Владимира, сделав его местной особенностью церкви св. Василия. Вероятно, именно по этой причине при Ярославе не было создано житийного текста о св. Владимире, альтернативного первоначальному сказанию, и предание о крещении Владимира оказалось вытеснено из собственно агиографической сферы в сферу общеисторической традиции. Здесь оно разделило судьбу древнерусского историописания, которое как таковое в его систематическом виде начинает складываться только ближе к концу XI в., будучи, тем самым, замечательным образом примерно синхронно первым опытам систематической историографии в Польше и Чехии (Kersken, 1995; автор не учитывает древнерусского летописания).

Эта синхронность показывает, что внешне парадоксальное отсутствие письменной исторической традиции об обстоятельствах крещения Руси (древнейшая повесть об обращении Владимира была совсем иного рода, удовлетворяя потребность в житийном тексте в связи с зарождавшимся церковным почитанием) на самом деле вполне объяснимо: возможности устной традиции вполне соответствовали уровню древнерусского исторического (само)сознания XI в. Когда в течение второй половины этого столетия оно созревает настолько, что начинает ощущать нужду в письменной фиксации, первоначальная повесть о крещении св. Владимира оказывается уже в ряду конкурирующих устных преданий. Такая множественность сама по себе вместе с противоречивыми тенденциями этих использованных в летописи преданий (Poppe, 1987, р. 287-302; idem, 1990, р. 488-504) и не позволила даже достаточно критически мыслившему летописцу предпочесть какое-то одно из них или в полной мере примирить их друг с другом.

Глава Х. Святополк «Окаянный» или Ярослав «Мудрый»? Международный аспект борьбы Владимировичей за Киев (1015—1019 годы)

 15 июля 1015 г. в своей загородной резиденции под Киевом Берестове скончался креститель Руси князь Владимир Святославич (ПСРЛ, 1, стб. 130; 2, стб. 115). Киевский стол оказался в руках его сына Святополка, и разгорелась кровавая междоусобица — одна из тех, которые не раз сопровождали престолонаследие на Руси. От руки Святополка погибли его младшие братья Борис, Глеб и Святослав, но борьба с другим братом, примерным сверстником, новгородским князем Ярославом Владимировичем (будущим Ярославом Мудрым) затянулась на годы и шла с переменным успехом. Поздней осенью 1016 г., согласно летописной хронологии, Святополк был разбит Ярославом у Любеча (на Днепре, примерно в полутораста километрах к северу от Киева) и бежал к своему тестю польскому князю Болеславу I Храброму (992—1025) (о браке Святополка и Болеславны см.: Thietm. IV, 58, р. 196; Назаренко, 1993б, с. 134, 139, 150, коммент. 21; с. 167-170, коммент. 52). В августе-сентябре 1018 г. вместе с польским войском, возглавлявшимся самим Болеславом, Святополк снова вернулся в Киев, но на следующий год был окончательно побежден Ярославом в битве на реке Альте и, по колоритному выражению летописца, «прибежа в пустыню межю чехы и ляхы и ту испроверже живот свои зле» (ПСРЛ, 1, стб. 145; 2, стб. 132; Абрамович, 1916, с. 47). Далеко не все обстоятельства этой борьбы ясны; в истории междоусобия 1015—1019 гг. остается много спорного — не в последнюю очередь потому, что изложение «Повести временных лет» в данном случае, похоже, довольно сильно затемнено агиографической стилизацией, связанной с начавшимся в правление Ярослава Мудрого (1019—1054) церковным почитанием убиенных Бориса и Глеба Владимировичей как святых страстотерпцев (относительно хронологии становления культа свв. Бориса и Глеба в науке также нет единства; см. последние обзоры проблематики, где указана и предыдущая обильная литература: Müller L., 1963, s. 295-317; Мюллер, 1995, с. 5-20; Poppe, 1081b, p. 29-53; idem, 1994, s. 403-422; Поппэ, 1995, с. 21-68). Однако нас будут занимать не столько драматические события, развернувшиеся на Руси (см. недавнюю новую попытку их толкования: Poppe, 1995, s. 275-296), сколько их внешнеполитический аспект. Здесь в распоряжении историка имеется ряд независимых иностранных источников, в том числе и такой первоклассный, как «Хроника мерзебургских епископов» («Chronicon episcoporum Merseburgensium») саксонца Титмара, который, будучи современником (он работал над своим сочинением в 1012—1018 гг.), имел, сверх того, еще и прекрасных осведомителей, лично побывавших в Киеве в 1018 г. Таким образом, применительно к пяти годам после смерти Владимира Святого ситуация с источниками выглядит много благоприятнее, чем в отношении более чем четвертьвекового периода его княжения в Киеве в качестве христианского правителя (978—1015 гг.). Вместе с тем сведения, содержащиеся в сочинениях пусть и осведомленных, но сторонних, территориально или хронологически удаленных наблюдателей, требуют подчас кропотливой источниковедческой «расшифровки» в сопоставлении с данными древнерусских текстов.

Титмар задает историку междоусобия 1015—1019 гг. трудную загадку уже в своем первом сообщении о смерти Владимира Святославича. После велеречивых упреков в адрес киевского князя — «короля Руси Владимира» («regis Ruscorum Wlodemiri»: Thietm. VII, 72, p. 486; Назаренко, 1993б, с. 135, 140) — за его женолюбие (см. подробнее в главе IX) и за крутые меры (заключение в темницу), принятые против Святополка, его польской жены и польского епископа Рейнберна (вероятно, духовника Болеславны), хронист пишет: «После этого названный король умер в преклонных летах, оставив все свое наследство двум сыновьям, тогда как третий до тех