Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

– Ну, зачем они берутся не за свое дело? Ну, зачем они берутся не за свое дело! – повторял он с отвращением».

Нужно отдать должное Владиславу Фелициановичу Ходасевичу. Мнением своим он делился не только приватно, но и публично. Вот его отрывок из его колонки «Книги и люди», которую он вел в «Возрождении»:

«Я совсем не хочу сказать, что “Современные записки” в литературном смысле реакционны или такими хотят быть. Но они издаются не писателями, а политическими деятелями, для которых литература в журнале не цель, а средство, не основная задача, а “культурная надстройка”. Кровного литературного интереса у них нет, как, впрочем, его не было и у подавляющего большинства российских толстых журналов, испокон веков почему-то руководимых политиками, общественными деятелями, критиками с “социальным” уклоном, а не художниками слова. Надо отдать справедливость “Современным запискам” – они искренно стараются “следить” за литературными явлениями и “не отставать” от литературной жизни. Но – они “следят” и “не отстают”, а не ведут и не делают. Поэтому и литература в них отражается, а не делается».

Текст написан в 1934 году, но проблемы возникли задолго до публикации заметки. Массовая эмиграция русских писателей первого и второго ряда привела к вполне объяснимому эффекту. «Классики» считали, что они должны занимать такое же положение в материальном и медийном измерении, какое было у «мастодонтов» в России. Младшее поколение должно учиться у них, покупать их книги, восхищаться ими, сочинять им письма с вопросами, конспектировать ответы и постепенно, шаг за шагом «входить в литературу». Нетерпение молодежи воспринималось как блажь юности, которую нужно осадить. Из письма Алданова жене Бунина от 17 ноября 1928 года:

«Я недавно на 3 примерах убедился, какой злобой мы все окружены в среде молодых (и даже не очень молодых) писателей, различных новых и не-новых толков. Делается это под видом “не-признания” или требования “нового слова”, а на самом деле здесь прежде всего озлобление против людей, которых рады печатать, которым готовы платить журналы, газеты, издательства. Там серьезно убеждены, что мы купаемся в шампанском. Очень это тяжело. Воображаю, как нас всех будет поносить “чуткая молодежь”, когда доберется до всяких мест и редакций! Я, правда, надеюсь к тому времени уже откланяться…»

Куда более энергично и менее элегически высказался Илья Сургучёв в письме Борису Лазаревскому от 10 мая 1925 года. В нем он хвалит Куприна за его вдумчивую, неторопливую работу над известным нам сценарием «My star», который Сургучёв опрометчиво называет «отличной пьесой»:

«Как это не похоже на “молодую поросль”, которая и писать торопится, и печататься спешит, а ни <…>, в общем, не выходит, кроме горделивых автобиографий, в которых автора отовсюду выгоняли: удел высоких душ!»

Показательна семантика отношения «зубров» к молодому поколению писателей. В переписке редакторов «Современных записок» их ласково-пренебрежительно называли «маленькими». Куда откровеннее Гиппиус: у этой дамы они – «эмбрионы». Почему-то никто из «стариков» не задумывался о том, что многие из этих «маленьких эмбрионов» прошли испытание гражданской войной – опыт, существенно отличающийся от заседаний в Религиозно-философском обществе или участия в дискуссиях о природе дионисийского начала Ницше на страницах «Аполлона».

Даже спустя десятилетия, когда стал понятен исторический проигрыш, старшее поколение не желало признаваться в ошибках. Характерно суждение Глеба Струве в «Русской литературе в изгнании»:

«Молодым писателям, если они хотели оставаться в русской литературе, нечего было и думать о существовании на литературные заработки. Переводили их редко. Приходилось зарабатывать каким-то другим трудом, физическим или конторским, редко способствовавшим творческой работе, хотя и дававшим какой-то новый жизненный опыт, или уходить в литературу той страны, где они жили, что некоторые и делали, или же влачить полуголодное богемное существование. И все-таки материальному фактору едва ли следует придавать решающее значение. Не забудем о тягостях, с которыми чуть не до самого конца приходилось бороться Достоевскому».

Перед нами типичное ритуальное высказывание с непонятно зачем пристегнутым Федором Михайловичем. С таким же эффектом можно было копнуть глубже и воззвать к теням Радищева или протопопа Аввакума. Проблема в том, что «материальный фактор» и сам по себе, и как знак иерархического, символического распределения свидетельствовал о явном непонимании разницы между «до» и «после». Существование в эмиграции требовало максимально быстрого «сшивания» поколений. Только при таком условии можно говорить о передаче «заветов отцов». Но мысль о необходимости «подвинуться» просто не приходила в сознание как издателей, деятелей культурного движения, так и самих классиков.

О том, как жили и чему могли завидовать «молодые писатели», можно узнать в дошедших до нас источниках – дневниках и письмах. Одно из самых трагических свидетельств – обширный дневник Ирины Кнорринг. Кружным путем – через Турцию и Африку – семья поэтессы добралась до Франции. Ее отец – педагогический работник – устроился в Тургеневскую библиотеку. Время от времени в «Последних новостях» публиковали его статьи на музыкальные темы. Естественно, что денег семье не хватало. Подрабатывать приходилось и жене, и дочери. Так как квалификации у Ирины не было, то она вынуждена была заняться шитьем на дому – занятием, знакомым нам по романам Бальзака и Золя. Ее работодательница носила узнаваемую литературную фамилию. Вот запись из дневника Кнорринг за 10 июня 1925 года:

«Во вторник поехала к мадам Гофман. Проработала у нее весь день. Вышивала шелком уже тонкую работу. Хорошо, только медленно. Вечером она говорит: “Ну что же? Работы сейчас нет. Приходите в четверг, может, будет работа. Я уже заплачу тогда. Тогда поговорим, если хотите работать у меня”. Работы нет, я это знала».

Кроме того, Кнорринг берет вторую работу – вышивку сумок киевским швом. Работа была спешная, приходилось засиживаться далеко за полночь. При этом ее обманывали. Обманывала и первая заказчица, и вторая. Дневник от 30 июня того же года. Речь идет о мадам Гофман:

«Она сама очень симпатичная, но одно мне неприятно: все-таки она меня эксплуатирует. Ведь за первую неделю я получила всего 35 франков. Не знаю, с этой или с прошлой буду получать 60. Не много, но ведь ничего другого нет. Иногда бывает работа и Мамочке. Одна неделя была такая, что каждый день я вставала в 6 ½ и ложилась в час или в два».

Золушкин сюжет продолжается – «киевский шов» не приносит обещанных денег. Мадам Маслова оказывается таким же эксплуататором, как симпатичная мадам Гофман:

«Давая первую сумку, она мне сказала, что это какой-то особенный рисунок и она за него платит 30 фр<анков>, а при расчете дала 25.