Птичьи певцы - Жан Буко

Летом члены моей семьи занимаются разведением крякв, бесконечно пытаясь собрать идеальный хор. Каждую субботу мы бываем у бабушки с дедушкой: двадцать пять минут езды по сельской местности на отцовской машине кремового цвета по направлению к огромному птичьему двору, наполненному лиризмом. Родители сидят впереди: мать за рулем, а изнуренный работой отец рассеянно смотрит по сторонам. Брат ворчит, что ему пришлось устроиться посередине, а я вглядываюсь в поля в надежде увидеть канюка или сокола. Мотор ревет, окна открыты. Я машинально прижимаю пальцы к губам, предвосхищая порывы ветра. Я и подумать не мог, что добрался до точки невозврата: пора перерезать нить, связывающую меня с подлеском, и вырваться на свободу. Мама сосредоточилась на дороге, отец погрузился в свои мысли. Каждый пребывал в собственном мире грез, но настал момент во всем признаться.

Глубоко вдохнув и подставив волосы ветру, я отважился издать непостижимый припев черного дрозда перед самой сложной публикой в мире — моей семьей, втайне надеясь, что меня никто не услышит. До сих пор мне не удавалось с точностью воспроизвести пение этой птицы, но некоторые мелодии уже покорились мне в тени подлеска. Однако то ли из уважения, то ли из опасения выставить себя на смех я не решался воспроизвести то, что среди ценителей называется божественной песней: я чувствовал себя ребенком, который оказался на вышке для прыжков в воду и со страху пятится от края. Щебет дрозда является самым замысловатым на свете, что вызывало особенное уважение у отца к этой птице… Тогда я вспомнил о воздушном змее, парившем без сопротивления над облаками, и о Реми, терпевшем боль в порезанных пальцах, чтобы достичь высшего наслаждения.

Я закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. Требовалось удачно просвистеть длинную, продолжительную фразу и заявить о том, кто я и где я. Сумеречный припев черного дрозда уже стал частью меня. С самого рождения эта песня будила меня по утрам и баюкала перед сном. Каждая мелодия дрозда уникальна, но рассказывает одно и то же: о его местоположении, состоянии, жизни. Первая нота — низкая, связующая, вибрирующая виртуозной трелью на протяжении двух-трех секунд. Удерживать ее — вопрос техничности, поскольку она должна прозвучать кристально чисто, но в соответствующем тембре. Словно заглавная буква в предложении, эта нота уже характеризует певца. После нее идут вариации на тему, которая еще не вырисовалась, но угадывается за последовательностью нескольких нот. Подобно старому музыканту, обратившемуся к джазовому стандарту, дрозд постепенно порождает мелодию и ведет ее за собой.

Эта птица — великий мастер синтаксиса. Заглавная буква превращается в тему, вслед за запятыми возникают дополнения места и времени. Краткие высокие нотки символизируют местоположение дрозда или выражают его недовольство, но не выбиваются из общей линии намеченной фразы — главной идеи. Самая прустовская из птиц, способная на длинные рассуждения о природе, поет не сбиваясь и всегда аккуратно ставит финальную точку — ту самую заключительную ноту, характерную только для ее щебета, которая навевает мне воспоминания о школьных диктантах, когда учитель громко объявлял в конце: «То-о-очка-а!»

До сих пор не понимаю, как я, словно с молоком матери, впитал в себя эту сложную структуру в столь юном возрасте и научился подражать самому виртуозному представителю дроздовых птиц. Однако его мелодии произвели на меня неизгладимое впечатление и предопределили как мой подход к искусству в целом, так и манеру подражать птицам. Овладев техникой, любой ремесленник способен перейти в ряды мастеров и всей душой отдаться свободе и творчеству.

Наконец в салоне семейной машины раздалась моя песня. Отец вздрогнул, брат изумился, а мама тут же затормозила и остановилась на обочине. Выйдя из автомобиля, мы все оказались на поле люцерны где-то между Нуаель-сюр-Мером и Сайи-Флибокуром. Они обступили меня и принялись разглядывать, словно диковинного зверя. Никогда бы не подумал, что простая мелодия черного дрозда способна остановить воскресный конвой. Я осознавал всю серьезность ситуации, поскольку в прошлом году ни ветрянка, ни чудовищный грипп, подкосивший отца, не помешали еженедельным поездкам. Отец замельтешил передо мной взад-вперед и вдруг громко крикнул:

— Свиязь!

Повисла долгая пауза. Он подошел ко мне и повторил, но уже вопросительно:

— Свиязь?

Глядя на его нахмуренное лицо, я вдруг понял, чего он ждет. Подбодряемый доброжелательными взглядами всего семейства, я в порыве раскинул руки, прижал пальцы к губам, глубоко вдохнул и издал «ууу-вииии-ууууу» — клич самца. Под впечатлением от урагана, который я только что произвел, все отпрянули на метр. Отец воскликнул:

— Прямо как ш’уууааань! Вот это уань! Слышала? — обратился он к матери. — Видел? — спросил он брата.

Все слышали и видели — я был уверен, глядя на их изумленные лица. Уань — это пикардийское наименование свиязи, символа бухты Соммы. Тот, кто умеет ей подражать, — свой, здешний. Этот звук — нечто вроде пароля, по которому жители бухты определяют земляков.

Я понял: пока остальные члены семьи изучали меня, словно диковинку, отец уже смотрел на меня как на трофей. Он улыбнулся и продолжил, перечисляя виды птиц и бросая мне вызов: кулик-сорока? травник? перевозчик? Я воспроизводил их пение с обезоруживающей легкостью. В тот момент я догадался, что отец взял на себя роль ведущего грандиозного зрелища и специально выбирает птиц с двусложными мелодиями, чтобы я разогрелся и сумел подойти с должными силами к гвоздю программы. Он продолжал: зуёк? золотистая ржанка? тулес? Мы подобрались к утиным: чирок-свистунок? Я осмелился уточнить:

— Самец или самка?

Но тут же понял, что нельзя прерывать ход прослушивания. Затем отец потребовал шилохвость… Я знал наизусть список пернатых, названия которых слышал в семейных легендах с детства, в том числе за большим новогодним столом. Кроме того, их описания и подробности звучания каждого вида я изучил капля за каплей, когда Жан приходил брать уроки имитации.

Подчиняясь приказам отца, я с удивлением обнаружил, что овладел пением пятидесяти разных птиц, словно дышал вместе с ними в унисон. Всякий раз они оживали в памяти, как карандашные рисунки на листах бумаги: одни — на глади пруда, другие — в паре, третьи — в полете. Каждому виду соответствовали определенная поза, действие, образ. Что ест? С кем сейчас? О чем рассказывает? Две точки сошлись во мне: рисование с ранних лет, воссоздающее птиц, и пение, в мгновение ока вдыхающее в них жизнь.

— Мяукальщик?

Голос отца внезапно отрывает меня от списка птичьих импровизаций. Что он имеет в виду? Я с нетерпением жду черного дрозда, способного поместить меня в пернатый пантеон. С чего вдруг он упомянул