Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Арендт: Я хочу это немного уточнить. Посмотрите, эта неспособность к реалистичной ориентации касается не только масс, но и любого другого слоя общества. Я бы даже сказала, что и политиков. Политики окружены армиями экспертов. Поэтому теперь вопрос действия лежит между политиками и экспертами. Политик должен вынести окончательное решение. Он вряд ли сделает это реалистично, потому что он не может сам знать всего. Он должен советоваться с экспертами, причем экспертами, которые в принципе всегда противоречат друг другу. Разве не так? Каждый благоразумный политик обращается к экспертам с противоположными точками зрения. Потому что он должен видеть дело со всех сторон. Разве не так? Он должен выступить судьей между ними. И это вынесение суждения – в высшей степени таинственный процесс, в котором, однако, проявляется здравый смысл[52]. Поскольку массы в этом заинтересованы, я бы сказала следующее: где бы люди ни собрались вместе, сколько бы их ни собралось, там возникают общественные интересы.

Гаус: Всегда.

Арендт: И формируется общественная сфера. В Америке, где до сих пор существуют спонтанные ассоциации, которые потом распадаются – эти ассоциации уже описаны Токвилем, – это видно особенно ясно. Возникает некий общественный интерес, волнующий определенную группу людей, соседей, даже жителей одного дома или города или какую-то другую группу. Потом эти люди собираются, и они способны действовать публично в этих вопросах, которые для них понятны. Ваш вопрос касался только великих решений на высочайшем уровне. Но поверьте мне, разница между государственным деятелем и человеком с улицы в принципе не велика.

Гаус: Госпожа Арендт, вы хорошо знали Карла Ясперса, вашего бывшего преподавателя, находились с ним в постоянном диалоге. В чем, по-вашему, профессор Ясперс больше всего повлиял на вас?

Арендт: Что ж, там, где Ясперс выходит вперед и говорит, все проясняется. У него есть откровенность, вера, безусловность речи, которую я не встречала ни у кого другого. Это поражало меня, даже когда я была очень молода. Кроме того, у него идея свободы связана с разумом, что было глубоко чуждо мне, когда я прибыла в Гейдельберг. Я ничего об этом не знала, хотя я читала Канта. Я видела этот разум в действии, так сказать. И если можно так выразиться (я росла без отца), она меня воспитала. Я вовсе не хочу делать его ответственным за меня, упаси Бог, но если кому-то и удалось вразумить меня, то именно ему. И этот диалог, конечно, стал сегодня совершенно иным. Это было на самом деле сильнейшим послевоенным переживанием. Что такой разговор возможен! Что можно так говорить!

Гаус: Позвольте мне задать последний вопрос. В посвящении Ясперсу вы пишете: «Humanitas никогда не приобретается ни в одиночестве, ни благодаря тому, что человек отдает свое произведение публике. Ее приобретает лишь тот, кто подвергает свою жизнь и личность „риску публичности“»[53]. Что означает этот «риск публичности», о котором говорит Ясперс, для Ханны Арендт?

Арендт: Риск публичности кажется мне ясным. Человек выставляет себя на свет публичности, как личность. Хотя я считаю, что не нужно появляться и действовать на публике, думая о себе, еще я знаю, что во всяком таком действии личность проявляется так, как ни в какой другой человеческой деятельности. Речь – это тоже форма действия. Это один риск. Другой состоит в том, что мы начинаем что-то. Мы вплетаем свою нить в сеть отношений. Что из этого выйдет, мы не знаем. Нас учили говорить: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят!» Это верно для всех действий. В самом простом и конкретном смысле, потому что невозможно ведать. Вот что означает риск. И я могу сказать, что этот риск возможен только тогда, когда доверяешь людям. Доверие – трудно описуемое, но фундаментальное – к человеческому во всех людях. Иначе на такой риск невозможно было бы пойти.

Августин и протестантизм[54]

В этом году весь католический мир отмечает полторы тысячи лет со дня смерти Августина. В Италии, Франции и Германии это событие освещается в бесчисленном множестве статей в католических газетах, а на собраниях, посвященных памяти Августина, духовенство и ученые дают свои оценки значимости его труда, личности и влияния. Но в протестантском мире он забыт. Называя его святым Августином, католики настолько решительно изъяли его как свою собственность, что протестанты со своей стороны, похоже, полностью отказались предъявлять какие-либо права на него.

Так было не всегда. В Средние века, до Лютера, имя Августин было одинаково значимо как для ортодоксов, так и для еретиков, как для реформаторов, так и для контрреформаторов. Лютер и сам обращался к авторитету Августина и считал себя его последователем в той же степени, в какой он отвергал Фому Аквинского и, вместе с ним, аристотелевскую традицию, которую Лютер считал школой «глупого философа». И ни протестантскую совесть, ни протестантскую индивидуальность, ни протестантскую библейскую экзегезу, которая началась с комментариев молодого Лютера к посланиям к Галатам и Римлянам, невозможно представить без «Исповеди» Августина, с одной стороны, или, с другой стороны, без его великих комментариев к Евангелию и посланиям Иоанна, к Книге Бытия и Псалмам. Поскольку он был гражданином Римской империи, человеком поздней античности, когда он отрекся от культурного мира молодости и стал христианином, Августин оказался родоначальником в двух отношениях. В молодости он следовал всем культурным и интеллектуальным веяниям своего времени; он был манихейцем, скептиком, затем неоплатоником. На самом деле он так никогда и не отказался от своего неоплатонизма, наследия Плотина, последнего грека. Он никогда не переставал пытаться понять и истолковать мир в философско-космологических терминах, и он привнес в зарождающуюся католическую церковь все те элементы – иерархический порядок, риторическое красноречие и притязания на универсальность, – в свете которых мы все еще можем рассматривать Церковь наследницей Римской империи. В своем трактате «О граде Божьем» Августин придал легитимность этому наследию, наделив Церковь, своей собственной историей в качестве светского института. Он знал, что Церковь в своих притязаниях на универсальность могла опираться только на универсальность приходившей в упадок Римской империи, и он позволил ей это сделать. Мы можем понять широту и богатство Августина-христианина, только если примем во внимание двусмысленность его существования в качестве римлянина и христианина, только если мы полностью осознаем, что он стоял на самой границе между упадком античности и подъемом Средневековья.

«Исповедь» свидетельствует о другой, христианской империи, которую Августин, на исходе античности, открыл на грядущие столетия: империи внутренней жизни. «Душа» для греков ни в