Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

идет о теоретическом, а не феноменологическом подходе и что в случае с самим жестом нет никаких сомнений насчет любви. Теоретически невозможное отделение любви от сексуальности, как можно было бы сказать, проживается конкретно и именно как сексуальная любовь. Существует миг превращения, связанный с оргазмом, но находящийся на совершенно ином бытийном уровне, – миг, когда человек без остатка растворяется в другом, не теряя при этом самого себя, и именно этот момент есть любовь. Если смотреть с того бытийного уровня, на котором находится любовь, превращение в другого, из «я» и «ты» делающее «мы», предстает как высшая точка: она достигается благодаря оргазму, то есть в сексе, но до и после оргазма она связывает людей друг с другом безо всякой сексуальности. С этой точки зрения жест любви проявляется как жест, который пользуется сексуальностью, – так же как жест рисования пользуется кистью. Не то чтобы кисть не имела решающего значения для рисования; она характеризует рисование, и без кисти рисование – пустая болтовня. И всё же кисть существует на ином уровне бытия, нежели рисование. Это – гласит возражение – как раз и сложно уяснить теоретически, но в конкретной плоскости само собой разумеется.

Упомянутое возражение нетрудно опровергнуть. Дело в том, что если данное рассуждение выглядит теоретическим, а не феноменологическим, то объясняется это обширной теоретизацией жеста любви как конкретного акта. В любви мы, так сказать, наблюдаем за собой, как бывает и со всеми остальными нашими жестами. Такое теоретическое, ироническое дистанцирование характерно для жестов, да и вообще для человеческого вот-бытия. Однако в случае жеста любви недостаток наивности обладает совершенно иным характером, нежели при всех остальных жестах. Там он создает критическое отстранение и позволяет совершенствовать жест, здесь же – в случае жеста любви, который есть растворение в другом, – он разрушителен. Быть может, под «первородным грехом» следует понимать именно это критическое отстранение в любви. В любом случае всякое феноменологическое рассмотрение жеста любви вынуждено считаться с этим теоретическим аспектом и именно поэтому и само обретает теоретический характер. Поэтому, в сущности, жест любви можно назвать жестом переворачивания теории. Это тот жест, при котором человек мучительнейшим образом осознает свое теоретическое отчуждение, и в то же время это то, благодаря чему он предпринимает наиболее успешную попытку это отчуждение преодолеть. Что представляет собой пространный способ сказать, что жест любви – это жест, посредством которого мы существуем в мире наиболее конкретным образом и который поэтому занимает центральное положение в жизни.

Странно, что жест любви вообще нельзя описать как телесное движение. Попытайся кто-нибудь это сделать, как сразу обнаруживается, что вместо него он описал сексуальный жест. С другой стороны, всякая попытка описать конкретное переживание этого жеста обречена на провал. Потому что, попытайся кто это проделать, как сразу же обнаружится, что вместо этого он дал описание какого-то мистического переживания. Разумеется, эту трудность можно обойти так же, как делают в своих книгах йогины, когда пишут, что сексуальный жест – это техника мистического опыта. Но подобные утверждения лишь усугубляют недоверие к книгам по йоге и не приближают нас к пониманию жеста любви. Потому что изучение техники сексуального жеста не приводит нас к любви, а, наоборот, уводит далеко в сторону. Аналогичным образом можно было бы сказать, что просветление, пожалуй, не является следствием совершенного овладения техникой йоги. Однако невозможность наглядного описания этого жеста заставляет задуматься.

Быть может, проблему можно сформулировать так: человек – существо с ослабленным инстинктом, и потому он может жестикулировать и совершать движения, на которые он генетически не запрограммирован. Разумеется, что и в случае с человеком бывает инстинктивное поведение, даже при том, что он постоянно подвергается культурному перепрограммированию. Сексуальное поведение – самый яркий тому пример, и это настолько бросается в глаза, что им, как утверждают многие психологи, можно объяснить любое поведение. У человека сексуальный инстинкт культурно перепрограммируется, помимо прочего, и в сексуальный жест, и жест этот можно описать механически. Но, кроме того, человек надстраивает над инстинктом целую программу, известную нам по работам психологов, психоаналитиков и других. Эта программа опять-таки ведет к совершенно иным жестам, которые тоже можно описывать механически. И всё-таки человек – не полностью программируемое существо. Он способен отпустить себя и в этом послаблении (Gelassenheit) избежать любой программы. Такое послабление – не жест, а пассивность, не действие, а дозволение. Механически эту ситуацию описать трудно. В жесте любви подобное послабление, подобная пассивность превращается в действие, в акт, и это, пожалуй, и есть причина, по которой невозможно посредством описания добраться до сущности этого жеста.

Если, таким образом, невозможно описать жест любви ни как телесное движение, ни как внутреннее переживание, не потеряв при этом того, что в нем существенно, то как раз сама эта невозможность может служить методом познания этого жеста. Собственно, можно сказать, что существенно в жесте любви то, что сексуальное переживание – это мистика, а мистика – это сексуальное переживание. Мистика без секса – не любовь, и никакое сексуализирование – например, в случае святой Терезы – не может этого замаскировать. Впрочем, как нам известно по собственному опыту, и секс без мистики – не любовь. Из этого следует заключить, что пансексуализация нашего мира – лишь одна сторона процесса утраты нашей способности любить. Вторая сторона – угроза панмистификации нашего мира. Поэтому, чтобы отыскать конкретное переживание, потребовалось бы мистифицировать секс и сексуализировать мистику.

Но, конечно, это было бы бессмысленно. Потому что для жеста любви характерно как раз то, что его нельзя волить, ведь тогда он выливается в стоящую перед волей задачу. Как намекает английский язык, человек должен позволить себе упасть в любовь (to fall in love). Жест любви – не часть какой-то программы, он, напротив, нарушает программу, а потому и сам не может быть запрограммирован. Впрочем – как ни странно, – это не означает, что, совершая этот жест, человек скорее дает себе волю, чем упражняется в самодисциплине. Потому что жест любви связан с ограничениями, с тем, что называют «верностью». Впрочем, рассматривать подобные ограничения не входит в обсуждаемую здесь тему.

Характерное для нашей ситуации размытие границ между сексуальностью и любовью мешает увидеть тесную связь между обоими этими контекстами. Мы запрограммированы техновоображаемым кодом на совершение сексуальных жестов, которые мы зачастую путаем с жестами любви. Поскольку инфляция сексуальности обесценивает пол, из-за упомянутой путаницы обесценивается и жест любви. И поскольку мы всё больше утрачиваем необходимую для послабления наивность, становимся всё более техничными, воображающими и критичными, нам становится всё труднее добраться до сути жеста