Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

В этом примере разрушение и деструкция не совпадают. «Подвергнуть деструкции» означает упразднить правила, которым подчинены вещи, вследствие чего распадаются сами вещи. При опрокидывании шахматной доски происходит нечто иное. Шахматные правила не отменяются, даже напротив – они подтверждаются тем, что им не следуют (или разрушают; так, вор подтверждает свод законов). Разрушители (варвары) необязательно деструктивные духи. Напротив, они могут оказывать конструктивное действие. Разрушив римское государство, германцы перенесли его правила (его структуры) в иные области (например, в церковную сферу). Если бы верх одержали деструктивные духи (например, киники или эпикурейцы), империя была бы не разрушена, а подверглась бы деструкции. Разрушители разрушают мешающее, а деструкторы подвергают деструкции структуры. Разрушители – это воры, а не отрицатели свода законов, как деструкторы. Разрушители – это фрустрированные консерваторы. Деструкторы – это фрустрированные революционеры.

Игрок переворачивает доску из опасения, что в противном случае проиграет. Его мотив в том, чтобы избежать поражения, совершая «ход» против правил. Он намерен прервать, сломать игру. Он «намеренно» переворачивает доску, и именно в силу этого его жест не злой, не дьявольский, хотя «дьявольский» (от греческого diabalein) означает «сеющий рознь, разделяющий». Злым поступком было бы опрокинуть доску, за которой сидят два ему незнакомых игрока. Мотив такого жеста состоял бы в решении прервать неинтересную игру. Это был бы жест без намерения. Мотив его был бы «чист» (в кантовском смысле «незаинтересованого удовольствия»). Потому как этому жесту мешает и мотивирует его на разрушение не наличная игровая ситуация и не правила игры – как было бы в случае деструкции, – а тот факт, что тут разворачивается упорядоченный правилами процесс. Решение не в том, чтобы «нарушить эти правила», и не в том, что «эти правила неправильные», но в том, что «эта игра мешает, потому что она идет по правилам». А значит: не «возведенная, но мешающая» и не «неправильно возведенная, а потому мешающая», но «возведенная и поэтому мешающая». Вот это было бы «чистым злом». Такое зло редко, потому что оно нечеловеческое, а именно ни на что не нацеленное. Жест с чистым мотивом.

Человек – полностью в мире, но так, что он при этом противостоит миру. В качестве окружающего мир для него – объект. Это позволяет ему жестикулировать: действовать в качестве субъекта. Основная тенденция мира – энтропия. В целом, согласно второму принципу термодинамики, он движется к наиболее вероятному. Он всё больше деформируется, становится всё хаотичнее, потому что форма – это менее вероятное, хрупкое и исключительное состояние. Не исключение подтверждает правило, но само правило – это исключение, которое подтверждает вероятный случай. Эта тенденция к вероятности (при которой случай становится необходимым) есть «объективное время», и с его помощью (например, ориентируясь по распаду радиоактивных элементов) можно «объективно» измерять отрезки времени.

Как внутримирное сущее человек подчиняется тенденции возрастания энтропии (например, он неизбежно умрет). Но как субъект, как этический агент он этой тенденции противостоит. Он отрицает ее, устанавливая правила и упорядочивая вещи за счет того, что он «возводит» и «производит». Произведенный мир («культура») маловероятен. Именно эта маловероятность и называется «человеческим духом». Произведенное освобождает, потому что оно отодвигает от человека к горизонту случайным образом необходимое, и ни случай, ни необходимость не допускают решений. Но произведенное в то же время мешает, потому что простор для принятия решений ограничен введенными правилом параметрами. Поскольку произведенное мешает, найдется и разрушитель. И поскольку произведенное маловероятно, а потому могло бы быть произведено иначе, потому есть и деструкторы. Это по-человечески: свобода как намерение.

Решение «возведено и поэтому мешает», однако, нечеловеческое. Принимая его, человеческий дух объединяется со злым духом мира и выдает заговор человеческого духа против духа зла. Он делает это из чистых мотивов, потому что при этом не может преследовать никаких целей. Вне произведенного – в вероятном, в случайным образом необходимом – «стремиться» не к чему. Это по-дьявольски: чистое зло.

Рассмотрение разрушительного жеста позволяет поставить вопрос о зле. Оно позволяет избежать ловушки, расставленной утверждающими, будто разрушение и деструкция злы. Подобным морализаторством можно спокойно пренебречь. Потому что решение этих моралистов звучит как «произведено, значит благо». Они защищают не дух, а дух, окоченевший в произведенном, то есть труп духа. В своей основе их решение гласит: «Разрушение и деструкция злы, потому что они мне мешают». Разрушение и деструкция, однако, не злы, покуда они служат средством для достижения какой-нибудь цели. Бесцельное разрушение – это фрустрированный консерватизм, а целенаправленная деструкция – это фрустрированная революция. Если они совпадают, получается фрустрированный труд. В таких жестах можно вычитать фрустрированное, то есть поверхностное, нерадикальное, «неподлинное» так-бытие. Подобные разрушение и деструкция «фальшивы» (неподлинны), но не злы. Они даже «правильны», когда становятся фазами подлинного жеста труда. Поскольку трудиться всегда означает разрушать и подвергать деструкции. Отличить фальшивые разрушение и деструкцию от подлинных, революционных жестов – задача непростая, но важная: например, руины – от недостроенного дома или же скептика – от ученого, занятого опровержением тезиса.

Но рассмотрение жеста разрушения позволяет избежать и ловушки тривиализации зла, которую расставляют те, кто всё релятивизирует. И этими имморалистами тоже можно спокойно пренебречь, поскольку они сами пренебрегают достоинством человека, когда игнорируют злое в нем. Бывают – хотя и редко – жесты чистого разрушения и деструкции безо всякой цели, предательство духа (образа, свободы) из чистых мотивов. В этих жестах можно вычитать вот-бытие как присутствие зла в мире, как подлинное, радикальное зло. «Дьявол» существует.

Когда разрушение и деструкция осуществляются с целью, когда они «прагматичны», их мотивы «нечисты», а потому они не представляют собой «чистого зла». А то, что не является злом в чистом виде, то и вовсе не зло, а фрустрированный поиск свободы. Когда же они не преследуют никаких целей, когда они вершатся из «чистых мотивов», тогда они злы, но так бывает редко, потому что это – нечто нечеловеческое (как и, к сожалению, «чистое доброе»). И тогда они представляют угрозу.

Восьмая глава

Жест рисования

Стоит понаблюдать за художником, и можно поверить, что наблюдаешь за процессом, при котором, в сущности, непостижимым образом различные тела (например, художника и его инструментов, красок и холста) движутся так, что «в итоге» получается картина. Однако при этом, как я уже сказал, возникает чувство, что процесс так и остался не постигнут, и вот по ту сторону наблюдаемых движений мы проецируем еще одно, но на этот раз невидимое движение невидимого тела, называя его, например, «намерением художника» или «идеей, которая должна