Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

Глава 5

Грузовой вертолёт шёл над лесами на небольшой высоте, и пилот вцепился в штурвал так, что побелели костяшки пальцев. Ночное Пограничье расстилалось внизу сплошной чёрной массой, лишённой огней, дорог и любых признаков человеческого присутствия. Лунный свет выхватывал верхушки елей, которые проносились под брюхом машины, почти касаясь шасси на особо крутых складках рельефа. Двигатели работали в щадящем режиме, гася обороты до минимума, при котором машина ещё держалась в воздухе.

Пилот облизывал пересохшие губы и ежесекундно бросал взгляд вверх и по сторонам. На высоте вертолёт превратился бы в мишень, отчётливо различимую на фоне ночного неба, поэтому приходилось прижиматься к кронам. Ниже шанс, что Летун заметит машину издалека. Зато если тварь окажется рядом, времени на манёвр не останется: попадание такой туши в несущий винт означало конец полёта и конец экипажа.

Кейван «Поводырь» Хакими сидел в грузовом отсеке, прислонившись затылком к холодной переборке, и не обращал внимания ни на тряску, ни на нервозность лётчика. На его висках, обхватывая затылок полумесяцем, покоился тонкий серебряный обруч с вкраплениями крупных кристаллов Эссенции, мерцавших тусклым голубоватым светом в полумраке отсека. Штучная работа, изготовленная по личному заказу Господина: фокусирующий артефакт, усиливавший ментальный импульс в несколько раз. Без обруча Поводырь оставался Архимагистром второй ступени, мощнейшим менталистом Содружества. С обручем он приближался к рангу Грандмагистра.

Напротив, привалившись к противоположному борту, неподвижно сидел Могильщик. Высокая, неестественно худая фигура в длинном чёрном пальто с поднятым воротником, изящные руки, сложенные на коленях. Лицо скрывала старомодная широкополая шляпа, надвинутая низко на лоб. Когда некромант поднимал голову, под полями обнаруживалось узкое интеллигентное лицо, выглядевшее не столько мёртвым, сколько законсервированным. Гладко выбритая кожа имела восковой оттенок и неестественную гладкость, лишённую морщин, пор и любых следов возраста, как у манекена в витрине. Тонкие губы складывались в линию, которая при определённом освещении могла сойти за улыбку, а могла — за трупное окоченение. Возраст некроманта не поддавался определению: ему могло быть сорок, а могло — сто двадцать. Глаза, впрочем, были живыми и внимательными, что производило неприятный эффект: словно кто-то вставил пару свежих глаз в лицо, которое следовало бы похоронить. Некромант выглядел бы вполне респектабельно — владелец похоронного бюро, нотариус, дирижёр оркестра на пенсии, если бы не лицо. Лицо человека, способного без выражения выслушать и смертный приговор, и анекдот.

В грузовом отсеке находились ещё шестеро бойцов охраны. Все шестеро молчали, не шевелились и не дышали, потому что дышать им было незачем. Бывшие наёмники, убитые в разных концах Содружества и «законсервированные» Могильщиком для подобных случаев. Тела двигались ровно, послушно, глаза оставались тусклыми, а мышцы срабатывали по приказу некроманта с той же точностью, с какой пальцы руки сжимаются в кулак. Охрана предназначалась не только для защиты от Бездушных, но и на случай столкновения с людьми — патрулями Платонова или случайными охотниками из окрестных деревень.

Могильщик не разговаривал с пилотом и не смотрел в иллюминатор. Всё его внимание было сосредоточено на содержимом грузового трюма. Там, закреплённая стальными тросами к такелажным кольцам, лежала туша мёртвого Кощея.

Кейван закрыл глаза, ощущая тяжёлый, давящий фон некротической энергии, которой была пропитана туша. Кощей оказался необычным экземпляром: при жизни он врос в дерево — крупный дуб, стоявший посреди лесов, лежащих севернее Усть-Сысольска — самого северного княжества центральной части Содружества и западнее Уральских гор. Дальше на север людских поселений не имелось — сплошной массив Пограничья, в котором безраздельно хозяйничали Бездушные.

Ствол этого неживого дуба состоял не из древесины, а из сплетённых сухожилий, костей и окаменевшей плоти. При «жизни» корни его уходили на десятки метров вокруг, превращая всю территорию вокруг дерева в зону абсолютного контроля Лорда. Всё, что ступало на землю в этом радиусе, оказывалось в ловушке: корни хватали за ноги, ветви хлестали как кнуты, а из трещин в стволе и земле выползали Трухляки, как личинки из гнезда. Кощей не двигался с места, управляя территорией, а не собственным телом. В сердцевине ствола находился кристалл. Чтобы добраться до него, пришлось прорубить три метра живой некротической ткани, затягивавшей раны быстрее, чем их наносили. Операция по извлечению заняла несколько суток и привела к уничтожению многих бойцов, живых и мёртвых.

Мысли о Кощее привели Поводыря туда, куда он обычно старался не заглядывать — к воспоминаниям о собственной жизни. Вертолёт тряхнуло на воздушной яме, менталист машинально упёрся ладонью в переборку и ощутил под пальцами холодный металл, который на мгновение показался ему деревянной крышкой. Ощущение вернулось из далёкого прошлого, из Исфахана…

Он родился в Персидских сатрапиях, в семье горшечника и ткачихи. Магический дар проявился после нападения бродячей собаки, которая едва не вцепилась ему в лицо. Той же ночью кошмар, порождённый ужасом ребёнка, транслировался на весь дом. Мать проснулась с криком и расцарапала себе лицо до крови, не понимая, где заканчивается сон и начинается явь. Младший брат бился в судорогах на своём тюфяке. Соседи сбежались на вопли, и наутро весь квартал шептался о дэве, вселившемся в мальчишку.

Отец, суеверный человек с медвежьей силой и заячьим сердцем, продал его через неделю. Перекупщик с окраины исфаханского базара заплатил шесть серебряных дирхамов и увёл мальчика за руку, не утруждая себя объяснениями. Дальше была яма, где семилетний мальчик провёл полгода в темноте, пока для него искали покупателя. Земляная нора три на три шага, доски поверх ямы, темнота неделями. Десяток детей, предназначенных для перепродажи, жались друг к другу в грязи, и менталист слышал их всех. Чужие эмоции, пропитанные страхом и отчаянием, входили в его голову потоком, который невозможно было перекрыть. Он не умел закрываться, не знал, что такое ментальные щиты, не понимал, почему чужие эмоции ощущаются так, словно они принадлежат ему.

Двое детей умерли в яме от болезни. Менталист прожил их агонию целиком: от первого жара, когда лоб покрывался испариной, до последнего тихого хрипа, когда тело переставало сопротивляться и сознание гасло, как пламя задутой свечи. Он помнил момент смерти каждого из них отчётливее, чем лицо собственного брата. К восьми годам мальчик научился тому, чему в академиях обучали представителей редкой специализации «Менталист» на четвёртом курсе: отсечению входящих эмоций. Научился не по учебнику и не благодаря наставнику, а потому что альтернативой было безумие. Эмпатия отключалась, как свет в комнате, когда поворачиваешь выключатель. Щелчок, и чужие чувства перестают существовать.

Доверенное лицо сатрапа Бахрам-хана выкупило мальчика у работорговцев через полгода. Люди