Твоё равнодушное чудовище - Бэта Джейн

Я знал этот шум. Шум одиночества, давления, страха. Шум, от которого я когда-то хотел быть её избавлением, а стал его частью. Теперь я мог быть другим.

Я написал: «Дай мне пять минут твоего реального времени. Голос. Только голос. Чтобы доказать, что тишина существует, и я в ней — не угроза.»

Я отправил ссылку на одноразовый голосовой чат, зашифрованный, самоуничтожающийся. Безумный риск. Она всё оборвёт.

Она подключилась. Сначала — только тишина. Её дыхание. Неровное, близкое.

— Зачем? — её голос был хриплым от усталости и напряжения. Он пронзил меня насквозь.

— Чтобы ты услышала, — сказал я тихо, почти шёпотом, вкладывая в голос всю накопленную нежность, всю одержимость, превращённую в болезненную заботу. — Ты не одна в этой тишине. Я здесь. Я не в твоей квартире. Я в твоей тишине, и я храню её для тебя.

Она не сказала ничего. Я слышал, как она дышит.

— Я боюсь, — наконец прошептала она. И это не было про меня. Это было про всё: дедлайны, одиночество, груз ума, который не выключается. Про ту самую тьму, что я когда-то хотел углубить.

— Я знаю, — сказал я, и голос мой сорвался. — Дай мне эту боязнь. Дай мне понести её для тебя. Не как захватчик. Как… хранитель. Я буду той тенью, что принимает на себя весь твой ужас, чтобы тебе стало легче. Доверься мне в этом. Только в этом.

На той стороне послышался тихий, сдавленный звук. Плач? Нет. Смех? Слишком горький. Это был звук ломки. Ломки её последней стены.

— Хорошо, — выдохнула она. Одно слово. Полное капитуляции и невероятного доверия. — Приходи.

Связь прервалась.

Я сидел, онемев, с наушниками в ушах, в которых уже была лишь тишина. Но это была другая тишина. Наша.

Я не побежал к ней сломя голову. А шёл медленно, точно зная путь. Моё сердце билось ровно и гулко, как набат.

Я постучал. Один раз. Тихо.

Она открыла. Стояла босая, в простой футболке и спортивных штанах, лицо опухшее от усталости и, возможно, слёз. Она не выглядела испуганной. Она выглядела опустошённой, и в этой опустошённости было место только для одного.

— Заходи, — сказала она, отступая.

Я вошёл. Запах её дома, кофе, пыли, её кожи. Закрыл дверь.

Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, смотря на пол.

— Я не знаю, зачем позвала тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — сказал я, не приближаясь. — Потому что я — единственный, кто понимает цену той тишине, что у тебя в голове. И единственный, кто готов за неё заплатить любую цену.

Она подняла на меня глаза. В них не было ни любви, ни ненависти. Была лишь необходимость. Отчаянная, всепоглощающая.

— Держи меня, — простонала она. — Чтобы не разлететься на куски.

Я подошёл. Медленно. Осторожно, как к раненому зверю и обнял её. Мои руки обвили её спину, лицо уткнулось в её волосы. Она вся дрожала мелкой, непрекращающейся дрожью. Эта дрожь передавалась мне, становясь нашим общим ритмом.

— Всё хорошо, — шептал я ей в волосы, гладя её спину. — Я здесь. Я никуда не денусь. Я твоя тень. Твоя тишина. Твой монстр. И я буду беречь тебя от всего. Даже от себя самого.

Она всхлипнула, и её руки вцепились в мою спину, не отталкивая, а цепляясь. Как утопающий.

Мы стояли так, кажется, вечность. Две половинки одного чудовищного целого, нашедшие друг друга в кромешной тьме. Её сдача была полной. Моя победа — окончательной и горькой.

Потом она подняла голову. Её губы были в сантиметре от моих. В её глазах стояли слёзы, но взгляд был ясным.

— Докажи, — прошептала она.

Я поцеловал её. Не как тогда — властно и грубо. А как молитву. Нежно, благоговейно, с той самой нежностью на лезвии ножа, где каждое прикосновение губами было обещанием, угрозой, и спасением.

Она ответила. Не сопротивляясь. Отдаваясь. Отдавая всю свою ярость, весь свой страх, всю свою измученную, блистательную душу в этот поцелуй, который был не началом любви, а концом войны и началом чего-то бесконечно более сложного и опасного.

Мы были вместе. Связанные не цепями, а взаимным, добровольным проклятием. Я стал её необходимой тьмой. А она — моим единственным светом в этой тьме, светом, который обжигал до боли и за которым я был готов идти хоть в ад.

Глава 18

Денис

Воскресенье. Глухая ночь.

Слово «докажи» повисло между нашими губами, как взведённый курок. Оно не звучало как вызов. Оно звучало как приговор, вынесенный нам обоим. Как единственно возможный исход этой чудовищной игры.

Я не стал ничего говорить. Слова были бы профанацией. Вместо этого я прикоснулся к её щеке, к той влажной полоске от слезы, и провёл пальцем по ней, смазав её, стирая границу между её болью и моим прикосновением.

Она не отстранилась. Она прикрыла глаза, и её длинные, влажные ресницы задрожали. Она дышала мне в лицо короткими, горячими вздохами.

Я начал с нежности, которая была страшнее любой грубости. Мой поцелуй переместился с её губ на уголок рта, на линию челюсти, на трепещущую жилку на шее. Каждое прикосновение было вопросом и разрешением одновременно. Я чувствовал, как под моими губами бешено бьётся её пульс. Жизнь, которую я хотел поглотить и защитить в одно и то же мгновение.

— Катя, — прошептал я, и моё имя на её коже звучало как заклинание.

Она молчала. Но её руки, всё ещё вцепившиеся в мою спину, разжались. Одной ладонью она коснулась моего затылка, не толкая и не притягивая. Просто ощупывая. Как слепой. Её пальцы впились в мои волосы, и это было не лаской, а жестом глубочайшего исследования, граничащего с одержимостью.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула она прямо мне в шею, но её губы при этом прикоснулись к моей коже. И это прикосновение было не укусом, а чем-то… жаждущим.

— Знаю, — ответил я, целуя её ключицу, чувствуя, как она вся вздрагивает. — Это правильно. Ненавидь. Это твоё. Я тоже ненавижу тебя. За то, что ты заставила меня это почувствовать.

Медленно, давая ей время оттолкнуть, снял с неё футболку. Она позволила. Стояла передо мной, в простом бюстгальтере, смущённая и невероятно отважная в своей нагой уязвимости. Её кожа была покрыта мурашками. От холода? От страха? От ожидания? От всего сразу.