Классика и мы - Nieizviestnyi

можно было бы предъявить и некоторые претензии конкретного толка. Например, о количестве культурных изданий, отнесенных к нашей, действительно удивительной, и ни у одного народа она так близко не стоит, но, кстати сказать, обозримой довольно, классике. Это не под силу следующему Поколению. Может быть, встать вровень с ними и не под силу. Но не не под силу отнестись к ним культурно. На сколько лет затягиваются любые академические комментированные издания! Мы знаем культурных изданий серийных буквально два, там, скажем, "Библиотеку поэта" или серию "Литературных памятников". И какая вдруг радость увидеть, допустим, книжку — стихи Пушкина, выпущенную в Михайловском, вернее, написанную в Михайловском. Казалось бы, очень простенькая книжка, но радость-то наша культурная — мы все эти стихи знаем, это — культурно. Вот…

. Или, допустим, При всех недостатках в Данном случае, книга — стихи, написанные в Болдине. Произведения пушкинские болдинские. Это тоже культурное движение, понимаете? И вот такое заведомо некультурное отношение, при котором, значит, специальные книги нужны специалистам, такое отношение сразу вычеркивает понятие культурного отношения к своему наследию. Потому что не специалистам нужны академические комментированные издания и не специалистам нужны по-настоящему изданные классики. Даже тут, наверное, непочатый до сих пор край работы, хотя, наверное, степеней очень много было получено на этой ниве. Так что, я думаю, что потребление любого рода никак не может стать фактом новой культуры. Вот… И как бы мы ни утончались в потреблении, этим мы культуру не создадим. Пушкин — вот, кстати, я сошлюсь на Палиевского, которого тут в основном клевали, — у него в статье, вот когда был юбилей Пушкина, была статья, посвященная’ Пушкину, в журнале "Москва", — не помню, в каком номере. Там была, на мой взгляд, это мне лично очень подошло. совершенно прекрасная мысль о том … Ну, о каком-то генезисе пушкинском — простите, если я перевру буквально все. (Смех.)

Вот, значит. .. Вот в чем дело: Пушкин действительно необыкновенный подарок России, нашей нации и всему чему угодно, потому что в одном прыжке, в одном скачке, в одном человеке он сделал, наверное, не меньше Петра, а может быть, больше — он предоставил культурный путь развития, по которому она не сразу последовала, потому что это было… не под силу. Но многие были, тем не менее, культурные явления. У Палиевского там говорится о том, насколько мало у Пушкина было оснований для такой постановки себя н для такой миесии в русской культуре. Это, мне кажется, очень серьезная мысль. В общем, практически, ему встать необходимо было на такие вещи, как история, как нация, как фольклор и так далее, но он практически их себе создал. Он просто больше гораздо их под себя подставил, чтобы сделать свое движение, нежели ими обладал. Так что эта статья очень в пользу подвига Пушкина. На этом все… Да…

Значит, потребление, мне кажется, не лучший способ создать новую культуру, а русская классика учит нас, если она нас чему-то учит, если можно принять такой термин, не художественным средствам, не мастерству, а, по-видимому, нас, пишущих, она учит предельному подчинению задач,

которым она следовала, чтобы не уподобиться все растущему валу потребления, при котором мы, недорасходовав предыдущих классиков, найдем вторых классиков, потом третий эшелон раскопаем и все время будем охать, как богата русская литература. Но надо же что-то н делать. Культурным надо быть, культуру надо делать. Вот… Значит…

Еще я буквально одну мысль скажу и на этом все. Было сказано… Да, на этом все… Было сказано довольно давно, что в анализе бед русской интеллигенции, что в России интересы распределения и уравнения в сознаниях и чувствах всегда доминировали над интересами производства и творчества. Я думаю, что эта болезнь видна н до сих пор, когда на дискуссии "Классика и мы" прежде всего все сводится к вопросу распределения ролей. (Аплодисменты.)

Е. С и д о р о в. Сергей Ломинадзе. Приготовиться Семену Машинскому.

С. Л о м и н а д з е. Я тоже готовился к выступлению заранее, и начало этого обсуждения меня сбило с моего плана, я к нему все-таки вернусь, но предварительно, поскольку здесь возникло такое силовое поле, надо по отношению к нему как-то определиться. Я скажу только одну вещь относительно вступительного доклада Петра Васильевича. Мне кажется, он идеализирует 30-е годы. В известном смысле, я об этом могу судить лучше всех, выступавших до меня на этой трибуне, потому что сам до некоторой степени это._ и даже в прямом смысле, испытал это на себе. И даже вплоть до таких конкретных деталей, как, скажем, положение в том же Большом театре. Оно мне в те годы очень хорошо было знакомо, потому что я воспитывался у тетки, артистки Большого театра. И в эти тридцатые годы была не только постановка "Ивана Сусанина", но было и изгнание Голованова из того же Большого театра, н замена его Самосудом. Это называлось "Битва под Керженцевым Самосуда над Головановым".

Но дело даже не в этом, а дело в том, что в тридцатые годы не только те, кто поднял меч, от меча и погибли. И классическая русская литература это, надо сказать, тоже отразила. Она отразила это, скажем, в стихах Заболоцкого:

Вот они и шли в своих бушлатах,

Два несчастных русских старика,

Вспоминая о родимых хатах

И томясь о них издалека.

Они-то уж меча, очевидно, не поднимали. И к авангарду их причислить трудно. Вот...

С такими коррективами я могу добавить, что, с - другой стороны, мира в искусстве не будет, конечно, и призывы к миру, они, в общем, не имеют под собой почвы. Потому что искусство—вещь серьезная, оно касается судеб наций, судеб отечества, вещей очень серьезных. Поэтому теоретические._ нет, не теоретические, а вообще споры, конечно, об искусстве будут страстны и жизненны. И они могут и стоить жизни, в том смысле, что будут уносить здоровье, сердце, все, что хотите. Без этого развития искусства быть не может. Но я бы хотел пожелать, чтобы как бы страстны они в неизбежности ни были, они не превращались в нечто такое, что напоминало бы нам тридцатые годы. Вот с таким предуведомлением я хочу дальше еще сказать… Выразить свое несогласие, по-моему, с Борщаговским и отчасти с Евтушенко, не то что несогласие, а сказать прямо: да, дело в том, что линия Маяковского, как мне представляется, конечно, не может быть совместима в русской литературе с линией, допустим, Есенина. Это две разные линии, и