Классика и мы - Nieizviestnyi

линии, борющиеся между собой. В этом надо отдавать себе отчет. Скажем, поэт, который писал: "Чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем", — это олицетворение не той линии, о которой сказано: "Если крикнет рать святая: "Кинь ты Русь, живи в раю!" Я скажу: "Не надо рая, дайте родину мою". Это принципиально иные позиции. И их совместить в эвклидовском мире почти невозможно.

Или: "Не такой уж горький я пропойца, чтоб тебя не видя, умереть" — о матери, о старухе — и другое: "Стар — убивать, на пепельницы черепа…" Или: "Клячу истории загоним"…

Это линии в пределах искусства враждующие. Другое дело, что они сходятся где-то, может быть, в недоступном нашему анализу пространстве, ибо в общем-то Маяковский — тоже поэт — вот тут они сходятся. Но это не исключает споров и страстей, которые могут даже стоить жизни по этому поводу.

А теперь я хочу сказать уже о том, о чем я, собственно говоря, собирался говорить. И памятуя о том, чтобы эти наши споры не вызывали определенных’ ассоциаций, тем более, что мы с вами сегодня говорим и рассуждаем в до некоторой степени исторический день — сегодня же 21 декабря, день рождения как раз того человека, с которым в тридцатые годы довольно много связано… (Шум.)

Так вот, памятуя об этом, я все-таки скажу, что то, что делается с русской классикой у нас сейчас, вызывает во мне чувство необычайного негодования. Почему я с места посмел возразить Анатолию Васильевичу относительно того, что мы хотим классику без посредников. Потому что с некоторых пор, и действительно, как говорил Палиевский, может быть, в последнее десятилетие, во множестве выступлений прослеживается такая мысль, что классику надо приблизить, ее надо сделать современной и иными путями, как при помощи интерпретации такой-то и такой-то, этого сделать невозможно. Могу просто процитировать. Вот, например, совсем недавно Майя Туровекая писала: "Эфрос — режиссер-звезда. Понятие "звезда" есть маркированность личностью. Это один из самых действенных способов привлечения зрителя к спектаклю, театру и так далее. Спектакли Эфроса по-своему актуализируют классику, вызывают ее из хрестоматийного небытия и вплотную придвигают к зрителям".

Вот этот тезис о том, что без интерпретации Эфроса, Любимова и кого бы то ни было классика будет находиться в хрестоматийном небытии, вызывает у меня глубокое негодование. (Выкрики.) Одну секунду… (Аплодисменты.) Речь идет не о том, что литературные пьесы не надо ставить. Их, конечно, надо ставить, ибо параллельно литературному произведению, драматургическому, должно и будет существовать произведение театральное. Но мы забываем о таком факте, как лавина экранизаций и телепостановок. И речь сейчас идет не об интерпретации, о трактовках можно спорить, речь идет о самом предметном бытии этой классики, о ее тексте. Он нарушается почти в каждой постановке и почти при каждой экранизации. Я считаю, что сама по себе лавина экранизаций есть уже зло, даже если мы будем говорить о так называемых "хороших" экранизациях. Потому что хороших экранизаций в принципе быть, по-моему, не может. Мы при этом несем такие потери от замены слова изображением, от перевода того, что нужно видеть духовным взором, в план предметно-видимого, что эти потери невосполнимы. Но это еще цветочки по сравнению с тем, что — при естественных потерях в результате такого перевода — делается путем самого искажения, купирования и дополнения текста. И вот речь идет именно о тексте.

Что я имел в виду, когда сказал "без посредников"? Я могу пояснить. Я считаю, что "Герой нашего времени" Лермонтова дойдет до каждого с гораздо большей проникновенностью, нежели дошел тот же спектакль, поставленный Анатолием Васильевичем Эфросом, "Страницы журнала Печорина". Вот это как раз тот спектакль, который все видели, который я видел. Там есть существенное, хотя отнюдь не самое такое серьезное из всех попадающихся нам нарушений текста. А вот такая, например, вещь. Ну, дальше я не буду вдаваться в подробности. Но если вы помните, там, в конце этого спектакля. Печорин — Даль Орлов… Владимир Даль, прошу прощения… Ну, Олег Даль, неважно. .. начинает читать стихотворение Лермонтова "И скучно, и грустно, и некому руку подать… " Вы по-. нимаете… Лермонтов специально сделал строение романа таким, что там офицер-повествователь отделен от Печорина, Печорин, в свою очередь, отделен от Грушницкого. Это проблемная для Лермонтова ситуация, отделение его от этого демонического, так сказать, печоринского начала. И когда Печорин начинает, не сняв своей фуражки, декламировать стихотворение, в котором лирическим "я" выступает сам Лермонтов, он перечеркивает весь этот замысел поэта. Вот вам одно из мелких, просто попадающихся на глаза, нарушений текста. Но довольно в данном случае существенное.

А что делается вообще? Ну… если бы кто-то это проанализировал! Я, кстати говоря, не против трактовок. Но трактовок нынче, вообще-то говоря, и нет. Потому что… например, так сказать… Вот, скажем, что пишется о Любимове. Что пишет о нем Юрий Трифонов в журнале "Театр;". Это в юбилейной статье. "Посадить его в клетку кем-то придуманного сюжета, удержать в руках, надеть на него корсет, пускай даже классический, невозможно. Когда он ставит Шекспира, он убирает в "Гамлете" сцену с Фортинбрасом. Когда хочет поставить Островского, берет сразу все его пьесы и перемешивает их, как белок с желтком, прежде чем зажарить. Вопрос: а можно ли так? Другим нельзя, ему — можно. Талант обладает мощью доказательства, несмотря ни на что".

Так вот, я хочу, чтобы этого самого Островского нам дали не как белок с желтком, не в виде гоголя-моголя, а в виде хотя бы той самой пьесы, текст которой написал Островский, но чтобы ее интерпретировали в пределах, тех объективных пределах, которые позволяет эта пьеса, как угодно, но именно в этих пределах. Но этого же нет! Вообще надо сказать, что сама метафорика трифоновекая — "классический корсет", "белок с желтком" — это напоминает сюрреалистический пейзаж: швейная машина тут же рядом с трупом в виде какой-то яичницы. А чем это, оказывается, объясняется? Это объясняется тем. что Любимова мучит комплекс демиурга, — он должен создавать, творить, быть исполнителем ему не по нутру, подчиняться он не умеет. Но если он творец-режиссер, то он обязан подчиняться! А если он просто творец — пусть пишет сам. (Шум, аплодисменты.)

Причем… возмущает знаете что? Возмущает вот что. Возмущает даже не сам этот факт. В конце концов в драматургии, в театральной жизни, в жизни кино мало ли что может происходить. Самое…

Е. С и д о р о в. Все… Я: просто сказал о регламенте. Десять