За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Но бригадир шутки не принял.

— Потерпите, бабы, день-другой. А там нам и черт не брат, и кум не указчик. Отдохнем.

— Ну, тогда известное дело, — подхватила Мотря Митрошиха. — Тогда я целую неделю пировать буду. А мужики придут, поклонюсь им, скажу, защищали нас — спасибо, но и почета ответно потребую. Мы, скажу, тут тоже сложа руки не сидели, потрафляйте, скажу, потому как работницы мы и женский пол.

— Это уж точно. Заслужили, — согласился Андрей Андрияныч. — Заслужили, — повторил, вдавил каблуком в пашню недокуренную цигарку, поднялся. — Постарайтесь сегодня пласт допахать. Сеять здесь завтра надо.

— Подымайсь, бабоньки, — грянула Мотря Митрошиха и заохала, застонала — не разогнется никак — да так и замерла.

В деревне тревожно загудел набат. Кто-то яростно молотил, должно быть, тяжелой железиной, по пожарному колоколу и тот, надрываясь, разносил окрест захлебывающийся стон старинной меди.

— Никак Конопатый кузницу подпалил? — охнула Полинка.

— Не похоже на пожар, — сказал Андрей Андрияныч и, затенив глаза фуражкой, следил за вымахнувшим, на пригорок всадником.

На взмыленной и будто одичавшей лошади бешеным галопом скакал Степка, старший сын Мотри Митрошихи. Он, как галчонок, широко разевая рот, что-то кричал, но ветер относил слова в сторону, докатывалось лишь непонятное, а оттого еще больше страшное: «А-а-а-да!»

Подскакав, Степка выдохнул:

— Победа! — и поворотил лошадь.

— Да погоди ты, скажи толком, окаянный! — Мотря Митрошиха заступила сыну дорогу, но он взял в сторону и с места послал лошадь в галоп.

— Победа! — еще раз, уже издали, крикнул он и, как провалился, только голова мелькнула — скатился в лог.

— Айда, бабы, в деревню! — Андрей Андрияныч на самые глаза нахлобучил фуражку. — Шевелись, бабоньки!

Мотря Митрошиха метнулась к своим лошадям, отцепила постромки и, ровно служила когда в кавалерии, птицей взлетела на шуструю пристяжную кобыленку. За ней ускакала Полинка. Евдокия замешкалась, а когда управилась с упряжью и кое-как забралась на высоченного мерина, бабы свернули на проселок и уже нагоняли бригадира.

«Недотепа косорукая, — ругала себя Евдокия, боялась — не настигнуть уехавших баб. Мерин ее был неповоротлив, слаб на ноги, но, видно, зачуял неурочный отдых, пошел вдруг резво. «Далеко ускакали, не достать», — все тревожилась Евдокия. Ничего важнее, как догнать баб, не беспокоило ее сейчас. Только одна эта заполошная мысль держалась на уме, и Евдокия яростно охаживала постромкой бежавшего во всю свою лошадиную прыть, мерина.

Народ в деревне сбегался к правлению. Над крыльцом его уже полоскался полинявший красный флаг, кто-то на двух склеенных картошкой газетах аршинными буквами написал: «Победа» и прибил это объявление на стену правления. Видно, собрался он сначала, как водилось, сочинить длинный лозунг: под победой едва значилось «смерть», да, наверно, спохватился, что уже нет нужды желать ее германскому войску. Но торопился, не было у него ни времени, ни желания поправить оплошку. Вывесил свое известие как есть. Бабы, подбегая к правлению, читали самодельную грамотку, но особой веры ей не давали, потому как была она написана от руки — а вдруг что не так? — разговаривали сдержанно и со всех сторон обкладывали крыльцо, ждали председательского слова.

Евдокия во все глаза смотрела на щербатые ступеньки, но вместо председателя вышла на крыльцо счетоводка, сказала, что председатель уехал утром в район, еще не вернулся. Сказала и сбежала к народу.

— Пусть бригадир говорит.

— Андрияныч, обнародуй! — зашумели бабы.

Андрей Андрияныч продрался сквозь толпу, поднялся на крыльцо и стащил с головы фуражку. Не мастак был бригадир говорить речи. А тут мир объявлять! Молчал, переминался, оглядывал баб: искал, должно быть, подходящие к случаю слова, а потом вдруг взмахнул фуражкой:

— Конец войне! Дождались! Победа! — и пошел с крыльца, возвышаясь над бабьими платками одинешенькой тут кудлатой мужской головой.

Сказал Андрей Андрияныч, будто прочитал прикрепленную к стене правления грамотку, да все не слух, а живое слово. Охнули бабы после бригадирского сообщения, наметилось средь них шевеление, стали перекликаться, вязать громкий разговор. Парни у забора готовились затеять танцы, вякнула гармошка, но, перекрывая все голоса, неожиданно загремела Мотря Митрошиха:

— Бабоньки, родненькие, мир ведь это!

И будто утвердила его: враз распалась все еще чинная бабья толпа. Мотря Митрошиха сбарабала стоявшую рядом Полинку, и та покорно припала к ее плечу. Кто-то мимоходом поцеловал Евдокию, и она тоже искала обнять кого-нибудь, наскочила на Никашку Конопатого.

— Шабаш, тетка Евдокия! С завтрева я вам не кузнец. Уже и бригадиру сказал. Шабаш! — прокричал он, сияя шалыми от радости глазами, и попер на голос гармошки.

— Ну и ладно, Никаша, — сказала вдогонку ему Евдокия, но он, видно, не услышал, не оглянулся. Да и мудрено услышать, если и возле себя не понять чужого слова.

У забора входила в силу гармошка. Девки налаживались петь частушки. Нехитрое дело, а не было нужных сейчас. Вставили было «победу» в старую частушку, но не в строку пришлось слово — грянули про дролечку-лейтенанта. Бабы гомонили степеннее, да тоже не без крика, и стояло перед правлением ровное, будто базарное, гудение. Лишь иногда над гулом этим возвышался вдруг голос Мотри Митрошихи.

— Победа! — кричала она. — Теперь мы ого-го! — И над головами баб вскидывался ее кулачок. Но, видно, и сама еще не знала Мотря Митрошиха, как сказать об этом «ого-го» вразумительней, и опять поминала победу.

Евдокия правилась к ней, в свою компанию, и уже разглядела меж бабами ее раскрасневшееся лицо, когда вдруг почуяла, что в слаженном шуме произошла заминка. Стал тот шум редеть, спадать стал, как вешняя вода после полуночи. Не сразу разобралась Евдокия, что тому причиной, да увидела — потянули бабы к глазам уголки платков и запоны. Вскинулся над толпой чей-то сдавленный крик, и будто не кто-то, а сама Евдокия выдохнула наболевшее горе: застлало слезой глаза, и земля ровно качнулась. Упала бы Евдокия, и не первой упала бы (у заплота бабы отваживались с Полинкой), но подвернулось