За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

поллитровую кружку, а потом обессиленно привалился к матери. Она обняла меня и, как в те редкие вечера, когда у ней выдавалась свободная минута, стала рассказывать сказку про Ивана-царевича.

Был этот Иван парнем проворным и оборотистым: побил семиглавого змея, освободил из темницы пленников и сотворил много других хороших дел, но на этот раз я дослушал сказку только до половины. На полдороге Ивана-царевича к Василисе Прекрасной я задремал, а когда он схватился с семиглавым змеем, провалился в сон.

Болезнь моя уверенно шла на убыль. Правда, вечерами меня еще знобило, зато днем я чувствовал себя совершенно здоровым и все настойчивее просился на улицу.

Мать, однако, упорствовала. И настояла бы на своем. Но на исходе третьей недели я все-таки убедил ее, что уже в состоянии блажить целыми днями.

— Ну и пропадай, нисколько не жалко! — вконец рассердилась она и даже поддала мне по затылку.

Для больного человека эта, хоть и не бог весть какая, затрещина была куда как обидна, но чего не вытерпишь, чтобы попасть на улицу!

Я тотчас унял слезы, но на всякий случай не терял голоса. Мать теперь была строга, как раньше, до болезни, и могла враз переменить свое решение. Она искала шаль, а та — лешаки ее унесли! — не находилась. Я уже хотел было соединить отрывистое «ну-у» в одно грозное «а-а-а!», но тут шаль наконец нашлась.

Мать спеленала меня во всю ее необъятность и, все еще сердитая и уверенная, что лихоманка теперь обязательно возвернется обратно, вынесла меня на крыльцо.

За время болезни я отвык от яркого солнечного света, и он поначалу ослепил меня. Я зажмурился, но даже сквозь смеженные веки чувствовал этот ошеломляющий свет. Он грел, он щекотал глаза и выжимал слезы.

Слез у меня, видно, было много. Чтобы попасть на улицу, я изводил их с утра до вечера, а они и теперь катились из глаз столь же щедро, как и в начале моей все несбывавшейся затеи.

Я открыл глаза и жадно оглядел нашу ограду. Все в ней было так же, как прежде: под навесом стояли трехногие расшатанные козлы, перебитой ногой торчал из крапивы перепревший столб забора, светилась крыша амбара, и мать, должно быть, как раньше, в каждый дождь бегала туда с чугунками и кастрюльками.

Держать в амбаре было нечего. Мать боялась за сохранность хоромины. Амбар после избы был единственным сто́ящим строением, и мать, будто бы, дала отцу слово соблюсти его в целости до его возвращения. Иной рае оборонять хоромину выпадало мне, но я в первую голову заботился о своем тайном уголке. Под амбаром я держал десяток лубочных лошадей, сани и прочее конское снаряжение. Там у меня всегда был порядок, а теперь около лаза туда отчетливо виднелись ямки куриной копанины. Около одной ямки, мне показалось, увидел я лежащего вверх ногами коня и уже хотел проверять, что сталось с моим табуном, но мать угадала мое намерение:

— Нет, сынок, рано еще тебе по двору бегать. Для первого раза тут побудешь, — и, усадив меня у крыльца, пошла под навес.

При таком строгом запрете я иной раз уламывал мать слезами, однако теперь, я знал, они не помогут, смирился и, чтобы чем-нибудь занять себя, выпростался из шали и стал заготовлять траву для своих совершенно изголодавшихся лошадей.

Занятый этим делом, я не сразу заметил накрывшую меня тень и, только почувствовав, что отчего-то перестало греть солнце, поднял голову.

Неподалеку от меня стоял дядя Капитон.

— Оклемался, значит, — не то спросил, не то утвердил он мое положение.

Я кивнул: оклемался, мол, и вот даже конишкам корм тереблю.

Дядя Капитон тоже кивнул мне, и я понял это как похвалу: молодец, дескать, парень, работой всякую лихоманку перешибить можно, но он неожиданно построжал лицом.

— А матери чего не поможешь? — спросил он и показал под навес, где мать пилила на козлах вертлявый комелек суковатой елки.

— Не ногу еще, — виновато отозвался я и для большей убедительности сложил на коленях усохшие руки: дескать, не удержать пока мне этакими палочками ничего, кроме щепотки травы.

— Ну, ну, — как-то вроде через силу буркнул дядя Капитон, и опять не понять, то ли согласился со мной — болезнь, мол, штука неприятная, и ничего уж тут не поделаешь — то ли не поверил мне: врешь, дескать, ты, парень, лентяя гоняешь.

— Сил нету, да и треплет еще вечерами, — заторопился я, чтобы отвести от себя нехорошие подозрения дяди Капитона, но он, похоже, уже не расслышал моих слов: он шел к матери и на ходу вынимал из-за пояса топор.

Под навесом дядя Капитон помог матери распилить дрова, потом расколол чураки и, смахнув с себя щепу, подошел к забору. Удар топора качнул его по всей длине. Забор зателепался всеми давно подгнившими держаками.

— Ты потишей, Капитон, а не то уронишь до сроку, — всполошилась мать. — Столбы-то до сёдня в лесу лежат.

Дядя Капитон уже замахнулся на сгнивший столб и, верно, свалил бы наш ветхий заборишко, но вмешательство матери спасло его от преждевременного разрушения.

Забор, подрожав, установился в прежнем своем шатком положении: ткни сильней — и упадет. И дядя Капитон опустил топор и скорым шагом пошел по двору.

Он мимоходом качнул тоже шаткие воротницы, глянул на крышу амбара, а когда прислонился закурить к пряслам изгороди и чуть было не повалил и это, как все во дворе, непрочное сооружение, смачно и раскатисто выругался.

— Эк, хозяйство-то довели, сукины дети! Того и гляди скотину забором придавит.

— Так ведь руки не доходят. Сама то заболею, то на колхозной работе, — неуверенно оправдывалась мать. — И умения плотницкого нет.

— Да какое тут тебе надобно умение! Веснами воду от заборов отвести, летом колье огородное подбить — вот и вся недолга, — вконец рассерчал дядя Капитон.

— Не углядели, знать-то, — смиренно согласилась мать. — Ты бы пока починил что можно да нашел бы какое заделье в лесу и столбы наши