За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Дядя Капитон жалел овдовевших баб, мое не всегда сытое детство, и в его полинявших глазах проглядывала только отстоявшаяся горечь. И как ни смотри, а нельзя было углядеть в этой скорби ничего тайного.

«А и дурак же ты», — обругал я себя и, чтобы перебить свои тоже невеселые мысли, предложил: — Давай выпьем, дядя Капитон.

— Это можно, — вскинулся он. — Это за милую душу.

После снова сдвоенной «вторительной» дядя Капитон заметно захмелел, раскраснелся и поворотил было разговор опять на военные годы. Но говорил уже неуверенно, перескакивал с одного на другое и вскоре махнул рукой:

— Ну ее к дьяволу, войну эту! Пережили, как ни на есть. Сейчас нам самое время песню заиграть.

Однако заиграть песню оказалось не просто. Дядя Капитон предлагал спеть что-нибудь из времен своей молодости, я тянул на теперешние. В конце концов мы сошлись на песне про казака, который скакал через долину и маньчжурские поля.

Завел песню дядя Капитон. Я подхватил. Мы благополучно одолели долину, проскакали маньчжурские поля, но дальше песня не заладилась. Я не знал слов, отставал и сбивал дядю Капитона. Он хмурил брови, подхватывай, дескать, смелее, но старался напрасно. Я смолк. Дядя Капитон какое-то время довольно уверенно пел один, однако вскоре стал сбиваться и оборвал песню.

— Эта не получилась, — тяжело выдохнул он. — Надо какую полегче, — и уже затянул было эту, полегче, в которой «ждет милая милого, не дождется», однако сдвоенная, «вторительная» так и не дала мне узнать, чем кончилась эта печальная история. Дядя Капитон замолчал, опал в плечах, и я вдруг увидел, какой он старый и немощный. У меня что-то сдвинулось в груди. Чувствуя, что это нечто, того и гляди, брызнет слезами, я обнял дядю Капитона за плечи и повел в угол сарая, где бугрилась сметенная туда стружка.

— О-о, в самый раз, — догадавшись о моем намерении, сказал дядя Капитон и тяжело обвис у меня на руках.

В углу мы согласно разгребли стружку, свалились на нее, а когда дядя Капитон, поерзав, притянул меня к себе, я, как в детстве, с удовольствием устроился у него под мышкой.

Телеграмму принесли вечером. Я ни от кого не ждал поспешных вестей, почувствовал неладное и, даже не глянув на адрес, откуда пришла эта депеша, развернул бланк. Перед глазами скакнули машинописные буквы: «Мать тяжело больна, приезжай». Я кинулся к товарищам, занял деньги, около двух суток тащился в поезде, прошел тридцать километров пешком и на исходе второго дня со стуком и бряком вломился в нашу избу.

Ах, какая суматоха поднималась в этом просторном, с запасом строенном доме, когда я приезжал на каникулы, но сейчас никто не поднялся мне навстречу.

Отец, подпершись кулаком, сидел у стола, рядом с ним горбился на лавке дядя Капитон. Они лишь кивнули мне, а мать, что со слезами кидалась ко мне, до неузнаваемости похудевшая и маленькая, с закрытыми глазами лежала на кровати.

— Приехал, сынок? — тихо спросила она, как-то угадав, что это именно я.

— Приехал, — коротко ответил я, чтобы не оказать лишним словом своего состояния, а когда овладел собой, подошел к кровати: — Как же это ты, мама?

— А всему свое время, — покорно сказала она. — Вот и мой срок подошел. Рановато вроде бы, да война, видать, помогает, — перевела дух, открыла глаза: — Живи ладно, сынок. — И, будто отдавая последнюю посильную дань, перекрестила меня и откинулась на подушку.

Я уткнулся в воротник пальто. Мать подозвала дядю Капитона, твердо сказала:

— Ну, а домовину тебе ладить велю, Капитон.

— Что ты, сестра! Встанешь еще. Не впервой ведь так-то, — возмутился было он, но мать протестующе помаячила рукой.

— Дай-то бог. Только не каждый раз дела-то по нашему хотению вершатся.

Дядя Капитон по-ребячьи ширкнул носом и, точно обирая с лица и бороды паутину, отошел от кровати, стал собираться домой.

Прощаясь с ним, я крепко стиснул его загрубевшую ладонь: вот, дескать, и беда накатила, переживать ее вместе, а быть главным работником при ней выпало ему. Дядя Капитон кивнул и обнадеживающе тряхнул мне руку: будем, мол, все-таки надеяться на лучшее, а ежели что, не беспокойся — исполню свое дело, как и должно в таких случаях.

Наш просторный дом, в котором раньше всегда особенно отчетливо ощущал я эту его ненужную для двоих огромность, теперь казался мне тесным. Он умалился до сумеречного круга, куда доставал свет привернутой керосиновой лампы. В середине этого круга застыл у стола отец, я топтался около него и, чтобы не чувствовать гнетущей тяжести словно бы осевшего потолка, настороженно ловил то тяжелый вздох, то чуть слышные стоны, боясь, что какой-нибудь будет последним.

Но после полуночи матери неожиданно стало легче. Она уснула, а утром попросила поесть.

— Вот, кажись, и на этот раз отбилась, — как будто самой себе сказала она, отставляя тарелки, потом оглядела горницу и, как прежде, когда замечала непорядок, уже сердито и удивленно прибавила: — Эка, избу-то как захламили!

Я кинулся к колодцу. Отец стал прибирать в доме. Мы бегали, мы летали: трясли во дворе половики, мыли пол, топили баню, а когда, по нашему разумению, как нельзя лучше сделали всю возможную работу, мать снисходительно покачала головой.

— Нет уж, видно, никакому мужику не сладить с бабьим делом. Вот ужо сама поднимусь, — сказала она и приступила ко мне: — Зря я тебя, сынок, всполошила да от ученья оторвала. Собирайся-ка обратно.

Я только рукой махнул: никуда, дескать, моя учеба не денется.

— А ты не отмахивайся, — уже строго сказала мать. — В ученье тоже час дорог.

— Пусть день-другой погодит, — вступился за меня отец.

— Нечего годить! — отрезала мать.

Отец еще пытался отстоять «день-другой», но последнее слово в нашем доме всегда оставалось за матерью. А она неотступно гнула свою линию.

Я всласть, с запасом — когда-то еще доведется! — попарился в бане, выспался, а на другой день, как в конце летних каникул, когда уже начинал тосковать