Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова

За другой стороной амальгамы

Ожидает не сказочный сад,

А друзья, веселы и упрямы,

Прямо с неба в глаза мне глядят.

И для них мои тысячи кошек,

И для них мой «Летучий голландец»,

Оборвавшие вой неотложек,

Устремляются в огненный танец,

Поднимаясь над горем и болью

Повседневного существованья,

Наполняют пространство Любовью

И ещё чем-то там, без названья…

«Уходил из дома – была война…»

Уходил из дома – была война.

Возвращался в дом – война прекращалась.

А она оставалась в доме одна,

Только в церкви к нему тайком причащалась.

Прикасалась губами к его крови,

Меж губами баюкала его тело.

Вот и жил он, покуда в её любви

Рана жизни не так уже и болела.

Поднимался с колен, и опять война…

А она опять, как всегда, молчала,

Приходила в церковь, глядела на

Богородицу…

и Младенца качала.

«Бреду устало. Лес густой…»

Бреду устало. Лес густой,

А дале снежная равнина.

За мной усталый постовой —

Дуб вековой, как тень раввина.

Дуб вековой одушевлён.

В нём слышно кровь течёт густая.

Но, в сон глубокий погружён,

Он не спасёт от волчьей стаи.

Но, может быть, падёт закат

И в красный занавес обрубит

Земную жизнь, как текст под кат,

И тем спасёт всех тех, кто любит.

«Храни тебя Господь…»

Храни тебя Господь

Со всей твоей семьёй!

Храни тебя от бед

И всяческих обманов.

Пусть воронов облёт

И взлаи доберманов

Не портят тихий сон —

Он может быть смешон

В квадриге Губермана

Хотя б под Новый год!

Хотя бы в Новый год…

Эпилог

М. П.

Вот свет, за которым кончается дом.

И дом, за которым кончается свет.

И нам говорить уже можно о том,

Чего нет в помине и в памяти нет.

Там чёрным асфальтом застыла река.

Там в каменном небе висят облака.

Там мёртвою хваткой сжимает рука

Века.

Но ты, за которым кончается жизнь,

И жизнь, за которой окончишься ты, —

Всего лишь томление сжатых пружин?

Всего лишь могильные в лентах цветы?

Пусть солнце устало сойдёт в облака.

Пусть так же бессильно повиснет рука.

Но кто-то ж поднимет заздравный бокал!

Пусть так!

А ты, за которым кончается жизнь,

В дому, за которым кончается свет,

Возьми себя в руки и продержись.

Привет!

1995 г. 

Сказки нашей жизни

I. Юность Дракона

Ловец бабочек

(книга рассказов)

Рассказ первый

К вопросу о свободе и независимости

– Да что такое! – Дракон хватанул воздух ладонью и быстро сжал её в кулак, в котором затрепыхалось нечто живое. Осторожно приоткрыв пальцы, он увидел мохнатые оранжевые крылышки с чёрной каёмкой и шевелящиеся усы.

– Ага, попалась! – по-актёрски злорадно прорычал он. Уже несколько часов его доставало это безмозглое существо, мешавшее сосредоточиться на работе. Впрочем, работа не шла, конечно, не из-за бабочки. Не было идеи. Компьютерный дизайн, называй его хоть промышленным, хоть коммерческим, хоть каким хочешь, требует своей доли вдохновения и азарта. Ни того, ни другого не было. Была жара, было лето, были потные оголённые плечи сотрудниц, что только усиливало отвращение к процессу под названием «мы делаем вид, что работаем, они делают вид, что платят»… Но, увы, даже эта безрадостная старая формула соцвремён не работала, потому что и видимость платы появлялась только тогда, когда возникала уже не виртуальная, а реальная видимость будущего «продукта».

Нельзя быть профессиональным поэтом, то есть кормиться с процесса написания стихов. «Стихи не пишутся – случаются», – однажды сказал А. А. Вознесенский и запустил механизм неуправляемого творчества в советском обществе. Но недолго музыка играла. Свобода шестидесятников быстренько сменилась огрызанием семидесятников, а там уж рукой было подать до середины восьмидесятых и вселенского потопа мутных вод вседозволенности ранней перестройки. Впрочем, и это наводнение быстро схлынуло, оставив после себя странно-лунный ландшафт коммерческой деятельности. Извращённость того, что видел глаз, не могла вписаться даже в сочинения старых фантастов, ибо свои страшилки они сочиняли также по-старому, а мудрилки Лема и Брэдбери были уж слишком мудры для поколения новых русских, независимо от того, рассыпали ли они пальцы веером или складывали их в лодочку для подаяния. На фоне гласности и космических блокбастеров хотелось чего-то запретного, страшного, жестокого: голой плоти, неприкрытых желаний, откровенного мордобоя – в общем, порнухи и в теле и в духе.

Дракон размышлял о свободе творчества, легонько покручиваясь в компьютерном кресле и глядя в экран, не чтобы там что-то увидеть, а просто чтобы его не обвинили в симулянтстве. Не смотреть же в окно, за которым жухла от жары листва и чахла газонная трава, покрытая дорожной пылью. Да вот ещё бабочка.

Дракон вспомнил, что она по-прежнему сидит у него в кулаке и уже почти не трепещется. Он раскрыл вспотевшую ладонь. Примятая, осыпавшаяся часть рыжеватой пыльцы, покрывавшей крылышки; бабочка захромала по линии жизни и сделала попытку взлететь. Увы. То ли она промокла от драконьего пота, то ли задохнулась от него же, но взлететь не смогла и беспомощно повисла вниз головой, цепляясь шерстяными лапками за неровности кожи.

– Лети, глупая. – Дракон тряхнул рукой и скинул её на стол. Бабочка обречённо поползла по белому плато писчей бумаги, по прозрачным торосам раскрытой визитницы, через барьер карандаша – всё дальше и дальше от смертельного ужаса, в котором пробыла целую вечность…

Вот бабочка. Сама по себе произведение искусства. Совершенный дизайн. И ведь не подозревает об этом. Её внутренний мир, если он, конечно, есть, –