Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Им это компенсировали вне очереди, в мае.

А чтобы компенсировать вне очереди, кого-то надо подвинуть, и подвинули хозяйство из соседнего района, и тому дали из резерва, а резерв к июлю кончился, и следующая разнарядка легла так, как легла.

И легла она на нас.

Выяснил я это не сразу, а недели через две, у Тимофеева, и Тимофеев рассказал мне это между делом, размешивая чай.

— Так что скажи спасибо новосёловскому пожару, — заключил он.

Скажу честно: мне это было неприятно.

Неприятно не по-серьёзному, а мелко и стыдно — так, как бывает неприятно человеку, который два года толкал дверь, а дверь открылась сама, и не от него, и даже не в ту сторону.

Полдня я походил с этим, а потом бросил, потому что стало не до того.

Куда ставить насос, решали три дня.

Насосу нужно было отдельное помещение — не в корпусе, а рядом, — фундамент, трёхфазное питание и человек, который будет его включать и выключать.

Ни одного из четырёх пунктов у нас не было.

Помещение в итоге нашли: пристройка к первому корпусу, где с семьдесят шестого хранили хомуты и разное.

Выгребали её полтора дня вчетвером.

За полтора дня из неё вынесли: девять хомутов, из которых целых было три; два седёлка; чугунную ванну без дна; шесть мешков сухого суперфосфата, слежавшегося в камень; трансформатор неизвестного назначения; дверь; сорок два пустых мешка из-под комбикорма, аккуратно сложенных; ящик стеклянных банок; и, в самом углу, под всем этим, — новый, в заводской смазке, редуктор.

Редуктор нашёл Мишка.

Он вытащил его, обтёр рукавом, посмотрел на бирку и сел.

— Петь. Иди сюда.

Я подошёл.

— Читай.

Я прочитал.

Редуктор был к транспортёру ТСН-двести. К тому самому навозному транспортёру во втором корпусе, который стоял с восемьдесят первого года и который мы перебирали в феврале восемьдесят четвёртого, и перебирали его потому, что редуктора нет и взять негде, и Тимофеев тогда лично ездил в район и не достал.

Он лежал в пристройке, в смазке, накрытый мешками.

Как он туда попал — не выяснили.

Выяснять, честно говоря, никто и не пытался. Тимофеев, когда ему показали, постоял, посмотрел, сказал одно слово и ушёл в контору, и слово это я тут писать не буду.

Мишка потом три дня ходил счастливый.

Он рассказывал про редуктор в мастерской, у сельпо и на бревне, и с каждым разом редуктор лежал глубже, а мешков сверху было больше, и к пятнице получалось, что он его выкопал из-под тонны навоза, руками, в темноте.

Мокеиха, кстати, была права.

В третьем ящике сверху лежали два насоса — не для колонок, а вакуумных, основной и запасной, — и когда она это узнала, то ходила потом по улице с видом человека, чью правоту наконец признали.

Фундамент делали своими.

Трёхфазку тянул колхозный электрик Лапшин — единственный в этой истории человек, который был по-настоящему доволен, потому что ему за это записали шестьдесят четыре часа.

А человека, который будет включать, не нашли до самой осени.

Наладчик из «Сельхозтехники» приехал в пятницу.

Пробыл он у нас четыре часа.

Из четырёх часов он полтора смотрел пристройку, час пил чай в конторе, полчаса собирал магистраль прямо на земле, чтобы показать, как она собирается, и час объяснял Тимофееву, что при таком сечении провода двигатель у нас сгорит к ноябрю.

Потом уехал.

Уезжая, он пообещал приехать на пуск.

На пуск он не приехал, и это было ожидаемо, и Тимофеев на него не обиделся, потому что у наладчика на район было двадцать одно хозяйство и одна машина, и в машине он и жил.

— Сами запустим, — решил Тимофеев.

Сами и запустили.

Теперь про то, почему никто не обрадовался.

Городскому человеку кажется, что тут всё просто: была тяжёлая ручная работа, стала лёгкая машинная, женщины должны плакать от счастья.

На ферме так не думал ни один человек.

Дело в том, что при ручной дойке доярка сама себе хозяйка.

У неё своя группа — шестнадцать коров, которых она знает как родню: эта тугая, эта отдаёт сразу, эта не любит, когда сзади ходят, у этой левая задняя доится вполовину, потому что была травма в семьдесят девятом.

Она приходит и доит.

Ей не нужен ток, насос, шланги, вакуум, электрик и запчасти. Ей нужны руки, ведро и время. Если случилось что — отключили свет, полетел движок, кончилась резина, — её это не касается никак.

А с аппаратом она встаёт в очередь.

Она зависит от насоса, который сгорит к ноябрю. От Лапшина, который в запое. От того, привезут ли резиновые сосковые трубки, которых на район дают восемьдесят комплектов в год.

Это первое.

А второе — и главное — что доить руками они умеют, а аппаратом нет.

В понедельник же к нам приехал водитель на молоковоз.

Звали его Пилипчук, был он из второй бригады, лет тридцати восьми, и прислал его Ситников на две недели, с оплатой по нашему наряду.

Приняли его плохо.

Тут надо объяснить, потому что человек со стороны этого не поймёт: он был не чужой. Он жил в том же селе, в трёх улицах, у него тут была родня, я его знал с детства, он меня знал с детства.

И всё равно он был не наш.

У нас в колхозе три бригады, и это не производственные единицы, а примерно три деревни внутри одного села. Между ними ходят свадьбы и не ходит техника. Одолжить у соседней бригады сцепку — операция, которая делается через председателя и потом обсуждается месяц.

Пилипчука никто не обидел.

С ним здоровались, ему показали маршрут, ему выписали путёвку. Просто с понедельника по среду он ел один.

Он приезжал с рейса, шёл к бревну, садился с краю, доставал свой узелок и ел, и мужики ели рядом и с ним не разговаривали. Не молчали демонстративно — говорили между собой, а к нему не обращались.

В среду я не выдержал и сел рядом.

— Ну как?

— Нормально.

— Дорога тяжёлая?

— Дорога хорошая. — Пилипчук жевал. — Дорога у вас лучше, чем у нас.

— Ну.

Он дожевал, свернул тряпочку и поднял голову:

— Петь, ты не суетись.

— Я не суечусь.

— Суетишься. — Он убрал узелок. — Я к вам на две недели. Мне тут дружбу заводить незачем. Отвожу — и обратно.

И правда: отвозил и