Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

жизни, и я говорю это без всякого самоедства, просто как факт: я помню, сколько стоила в семьдесят девятом бутылка, и не помню, чем занималась моя мать по восемь часов в день двадцать лет подряд.

Ферму, кстати, разберут.

Разберут её аккуратно, потому что кирпич хороший, и на её месте будет ровное место с бурьяном, и я по этому месту проеду в две тысячи двадцать шестом и не сразу пойму, где я.

Про это я помню.

Галя всю ту неделю ночевала на ферме.

Не буквально — она уходила к себе часов в одиннадцать, — но и в пять утра, и в семь вечера она была там, и Мещеряков за неделю трижды приносил ей еду прямо в красный уголок, потому что она забывала есть.

Ходил он с узелком через всё село.

Село, разумеется, немедленно всё поняло — и поняло неправильно, и версий было две, и обе идиотские, и продержались они до сентября.

Мне про это сообщил Мишка.

Сообщил он это в форме вопроса, как он умеет: подошёл, поковырял в зубах и спросил, правда ли, что Иван Артемьич квартирантке носит обеды.

— Носит.

— И чего?

— И ничего.

— Петь. — Мишка посмотрел на меня почти с жалостью. — Ты вообще где живёшь?

— В Заречном.

— Оно и видно.

И ушёл, очень довольный собой, а я постоял и не понял ничего, потому что думал в тот момент про фундамент под насос.

Пуск назначили на четверг, двадцать шестое, на вечернюю дойку.

К четвергу всё стояло готовое: насос на фундаменте, магистраль собрана, шланги подключены, Лапшин протянул трёхфазку и подписал, Тимофеев проверил и подписал, Ганин приехал, провёл инструктаж по электробезопасности и расписался в двух журналах.

Сычёва распорядилась, чтоб на пуске лишних не было.

Пришли, естественно, все.

Пришли доярки со всех смен, пришёл Матвеич, пришёл Тимофеев, пришёл Лапшин, пришли две бабки с нашего конца, которых не звал никто и которых никто не выгнал, и пришёл я.

Мать пришла последней.

Она пришла в халате и в косынке, как всегда, встала у своей группы, и я смотрел на неё через весь корпус и видел только, что стоит она очень прямо.

Насос включили в семь.

Он загудел, и коровы подняли головы.

Глава 7

Первая машинная дойка в колхозе «Заря» продолжалась два часа сорок минут.

Ровно столько, сколько мать доила руками.

Начали в семь. Насос загудел, коровы подняли головы, и первые минуты ничего не происходило вообще: четырнадцать доярок и человек двадцать зрителей стояли в проходе и смотрели на гудящую трубу.

Потом Галя надела первый аппарат.

Надевала она его сама, на матери на корове — на Зорьке, четвёртый отёл, спокойная, — и надела правильно, и стаканы взялись, и в стеклянном колене пошло молоко.

В корпусе захлопали.

Хлопали, честное слово, — не сговариваясь, человек десять, и тут же перестали, потому что стало неловко.

А дальше начался цирк.

Цирк начался на четвёртой корове.

Четвёртой была Майка, и Майка легла.

Она не испугалась, не забрыкалась и не полезла на соседку — она просто подогнула ноги и легла, вместе с аппаратом, и аппарат оказался под ней, и ведро опрокинулось.

Молока было литра полтора.

Поднимали Майку вчетвером минут восемь. Она вставать не хотела и смотрела на нас снизу с полным спокойствием, и Матвеич из-за спин сообщил, что корова не дура.

На седьмой упало ведро.

На девятой Зойка Гнидина, надевая стаканы, забыла открыть кран, и стаканы, естественно, не взялись, и она надевала их четыре раза, и на четвёртый заплакала — не от обиды, а оттого, что на неё смотрели двадцать человек.

На двенадцатой отключился насос.

Отключился он потому, что Лапшин поставил автомат не на тот номинал, и автомат честно выбило, и Лапшин пять минут искал щиток, который сам же и вешал.

К половине десятого выдоили всех.

Молока сдали на восемнадцать процентов меньше обычного, и это, если считать по-честному, был очень хороший результат для первого раза.

Мужики расходились довольные.

Доярки — нет.

Дальше пошла неделя, которую на ферме потом вспоминали года три.

Тяжело оказалось не то, что думали.

Думали — тяжело будет с техникой: шланги, вакуум, промывка. С техникой как раз разобрались за четыре дня, потому что вакуум-провод — вещь простая, а промывать посуду женщины умеют лучше, чем кто бы то ни было.

Тяжело оказалось с головой.

При ручной дойке доярка знает про корову всё через руки. Она чувствует, когда вымя пустеет, и не думает об этом вообще — как человек не думает, что пора отпустить чашку.

С аппаратом рук нет.

Вместо рук — стеклянное колено, в котором видно молоко, и его надо смотреть. И надо помнить, что у этой четыре минуты, а у той шесть с половиной, а у третьей передняя левая пустеет раньше, и стакан надо снять отдельно.

И всё это — на шестнадцати коровах, по часам, три раза в день.

Мать не справлялась.

Не справлялась она конкретно вот в чём: она передерживала.

Она стояла у стеклянного колена и не могла заставить себя снять, пока идёт хоть капля, потому что двадцать лет её работа состояла в том, чтобы выдоить до конца.

Выдоить до конца — это профессиональная гордость.

Недодоенная корова через неделю сбавляет, это знает любая доярка, и мать это знала с шестьдесят четвёртого года, и никакая Галя с блокнотом не могла за неделю переписать в ней двадцать лет.

Галя пробовала.

Она ходила с наручными часами, отобранными у Лапшина, и стояла рядом, и говорила «снимайте», и мать снимала.

Как только Галя отходила — держала до конца.

На четвёртый день Галя пришла ко мне.

Пришла она вечером, к нам во двор, и была злая и растрёпанная, и от неё пахло фермой.

— Пётр Сергеевич. Я так не могу.

— Чего не можешь?

— Я не могу ходить и говорить взрослой женщине «снимайте». — Она села на завалинку. — Она на меня смотрит и снимает, а я вижу, что она мне не верит.

— Она тебе и не поверит.

— И что делать?

Я подумал.

— Ничего. Ждать, пока у неё упадёт надой, и она сама увидит, что от передержки он падает быстрее, чем от недодоя.

Галя посмотрела на меня.

— Это же месяц.

— Это два.

Она посидела, поболтала ногами и вдруг спросила:

— А почему у вас голос такой?

—