Царь. Книга 1 - Никита Хорошев

Владимирских князей, как на свою временно утерянную собственность. Они никогда не простят «выскочкам» вроде Глинских ту власть, которую те набрали при моих предшественниках. Они будут первыми, кто нанесёт удар. Нет, они уже нанесли первый удар и останавливаться не будут.

Бельские? Ещё один могущественный княжеский клан, вечно балансирующий между Шуйскими и Глинскими, как шакал между двумя дерущимися тиграми, в надежде урвать свой кусок, пока хищники рвут друг другу глотки.

Передо мной — не просто клубок змей. Это целое змеиное гнездо, кишащее, шипящее, где каждая гадина готова ужалить другую и каждая готова сожрать меня, если я проявлю хоть малейшую неосторожность или встану на их пути.

Как выжить?

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уперся лбом в холодный, гладкий край аналоя. Деревянная поверхность, отполированная тысячами прикосновений, пахла воском и вечностью.

— Думай! Думай, как выжить!

Первое и главное: не показывать слабость. Ни на секунду. Ни слезинки на людях, ни одного испуганного взгляда. Бояре почуют слабость, как стая волков чует первую каплю крови. Они разорвут меня на части прежде, чем я успею вздохнуть. Нужно держаться, играть роль государя, погруженного в скорбь и благочестие. Царя всегда играют. Те, кто забывает об этом, заканчивают в подвале дома одного инженера или с шарфом на шее. Роль — моя броня.

Второе: найти союзников. Не временных попутчиков, а кого-то, кто будет предан лично мне, а не клану, не семье, не идее. Народ? Слишком опасно и непредсказуемо. Народная любовь — стихия, которая может вознести, а может и утопить. Мелкопоместные дворяне, служилые люди? Да, они могут помочь разобраться с боярами, но потом немедленно потребуют себе их освободившиеся места и привилегии. Станут новыми боярами, только еще более голодными. Церковь? Это такое же боярство, только в рясах, самостоятельное государство внутри государства, со своими интригами и интересами. Нет. Мне нужны личности. Люди, чьи интересы я смогу навсегда связать со своими.

— Думай!

Третье: не потерять себя. Не стать тем Иваном, которого помнит история. Сотни жизней научили меня выживать любой ценой. Но они же научили меня не доверять никому, видеть угрозу в каждом, действовать безжалостно, когда это необходимо. Я уже был тираном, был убийцей, был чудовищем во многих из своих прошлых жизней. Здесь, в этом жестоком веке, это кажется самым простым и надежным путем к выживанию. Что мешает мне стать им снова?

Ничто. Ничто не мешает.

Кроме… чего?

Кроме какого-то иррационального, глупого желания быть лучше. Кроме слабой, почти угасшей надежды, что хотя бы эта жизнь, возможно, последняя, может быть другой.

Смешно. После всего, что я пережил, после сотен рождений и смертей, после бесконечного кошмара в пустоте между мирами — я всё ещё на что-то надеюсь. Или это не надежда? Может, это просто животное упрямство? Отказ сдаться, отказ признать, что то чудовищное существо, забросившее меня сюда, победило? Что оно окончательно сломало меня, превратив в то, чем хотело видеть — ещё одного монстра в бесконечной череде перерождений?

Наверное, сейчас это неважно. Упрямство или надежда — всё равно. Главное — я буду бороться. Буду бороться, чтобы выжить. И буду бороться, чтобы остаться собой.

Одинокая лампада тихо мерцала перед иконами, выхватывая из темноты то позолоченный нимб Спаса, то его строгий, аскетичный, всевидящий лик. Тени дрожали на стенах, как живые, сплетаясь в причудливые узоры. Тяжёлый, сладковатый запах ладана щекотал ноздри, проникая, казалось, в самую кровь.

Я опустил голову, закрыл глаза. Притворился, что молюсь.

И начал планировать. Шаг за шагом. Ход за ходом. Первым делом — Шигона. Он — ключ. Его нужно проверить. И привязать к себе так крепко, чтобы он и помыслить не мог об измене. И я уже знал, как это сделать.

Глава 8

Я сидел на коленях и холод древнего каменного пола, едкий и пронизывающий, постепенно проникал сквозь тонкую ткань моих одежд, добирался до самых костей. Медленно, но неотвратимо, словно сама смерть подкрадывалась ко мне из стылых глубин земли. Лампада, подвешенная перед темными иконами, мерцала тревожным, рваным светом, отбрасывая дрожащие, причудливые тени на строгие лики святых. В этом переменчивом свете их черты оживали, превращаясь в призрачные, движущиеся маски, но я не смотрел на них. Всё моё внимание было обращено внутрь, туда, где в вязкой темноте сознания медленно клубились мысли, сменялись обрывочными видениями воспоминания, выстраивались и тут же рушились хрупкие планы — всё то, что осталось после недавней встречи с тем существом.

Нужно было думать. Спокойно и хладнокровно. Планировать. Искать выход из того хитроумного капкана, в который меня забросило это древнее, непостижимое создание, чьи мотивы и цели были мне совершенно не ясны.

Семь лет. Всего лишь слабый, беззащитный ребёнок. Будущий Иван Грозный.

Но я не тот ребёнок, что должен был здесь быть. За этой детской внешностью скрывался опыт сотен жизней, прожитых до конца, до самой последней секунды, до последнего вздоха. Я помнил, как выживать в совершенно невозможных условиях, как мгновенно приспосабливаться к любым, самым неожиданным обстоятельствам, как мастерски играть те роли, которые от меня требовались. Этот колоссальный, бесценный опыт был впечатан в саму мою суть, в каждую складку сознания, в каждую клетку моего нового тела.

Вопрос был в другом — как эффективно использовать это знание здесь и сейчас? Как мне выжить в этом жестоком мире, где власть держится на грубой, неприкрытой силе, на незыблемых, вековых традициях, на всепроникающем животном страхе перед всем неизвестным и непонятным?

Первый план был настолько очевиден, что просто бросался в глаза — действовать строго по лекалам исторического Ивана. Пережить это трудное, полное опасностей детство, терпеливо дождаться своего совершеннолетия, а потом взять власть в свои руки твёрдо и решительно и немедленно начать реформы. Опричнина, жёсткая централизация власти, беспощадное, кровавое подавление боярства, которое уже не одно столетие душило страну своими бесконечными междоусобицами и интригами.

Но этот план провалился ещё до того, как я успел его всерьёз рассмотреть. Я знал это из обрывков исторической памяти, из тех многочисленных знаний, что прочно осели в моей голове после сотен прожитых жизней. Иван боролся всю свою долгую, кровавую, полную лишений жизнь и так и не смог окончательно сломить ту прогнившую систему, что присосалась к стране. После его смерти бояре, опьяненные предчувствием реванша, немедленно попытались вернуть всё на круги своя, методично уничтожая все плоды его трудов, и в итоге бросили страну в кровавую пучину разрушительной Смуты, что едва не погубила само государство.

Значит, этот путь не работает в долгосрочной перспективе, он ведет в тупик. Нужно искать другой, более надёжный, более продуманный и дальновидный.

Второй вариант, казалось бы, был значительно проще и безопаснее — не бороться с боярами