Царь. Книга 1 - Никита Хорошев

открыто, а попытаться договориться с ними, найти какой-то компромисс, который устроил бы все стороны. Стать их удобной, послушной марионеткой, покладистым государем, что правит лишь номинально, но не мешает им властвовать по-настоящему. Жить спокойно, в роскоши, окружённым всеми возможными благами этого мира, не рисковать понапрасну жизнью, не тратить драгоценные силы на бессмысленную и обреченную на провал борьбу.

Я усмехнулся, горько, беззвучно, чувствуя, как уголки губ сами собой кривятся в презрительной, брезгливой гримасе.

Нет. Это не вариант для меня. Совершенно не вариант. Я прожил слишком много жизней, был слишком многими разными людьми, видел слишком много страданий и несправедливости, чтобы согласиться на столь жалкое, бессмысленное существование под чужим, унизительным контролем. Я просто физически не смогу притворяться слабым, покорным, безвольным существом. Это противоречит всему, чем я стал после тех бесконечных кошмаров, после всех тех смертей и возрождений.

Третий вариант… третий вариант требовал времени на тщательное, доскональное обдумывание. Требовал глубокого понимания того, где именно я нахожусь, с кем конкретно имею дело, какие именно подводные течения и скрытые силы действуют вокруг меня в этой запутанной, византийской игре власти и влияния. Мне нужно было составить карту местности, понять расклад сил, идентифицировать ключевых игроков — Шуйских, Бельских, Глинских, всех тех, кто уже точил ножи в предвкушении грядущей схватки за власть.

Я медленно закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, медленно, глубоко, успокаивая бурю мыслей, что бушевала в голове. Среди сотен прожитых жизней были жизни солдат, закалённых в десятках сражений воинов, хладнокровных шпионов, невозмутимых ассасинов — людей, что умели держать себя в руках даже в самых критических, смертельно опасных ситуациях. Этот бесценный опыт был теперь со мной всегда, впечатанный глубоко в самую душу, ставший частью меня.

Дыши. Ровно. Медленно. Не спеши.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Сердце билось слишком быстро, торопливо, взволнованно, словно испуганная птица в клетке. Я отчетливо почувствовал его частые, торопливые удары — совершенно детские по своему ритму и силе. Семилетнее сердце, бьющееся в маленькой, хрупкой груди, которая еще не знала настоящих войн, не знала настоящих смертей, не знала того леденящего, парализующего страха, что сопровождает неминуемую близость гибели.

Но я знал. Я помнил всё это слишком хорошо, в мельчайших деталях.

Дыши. Просто дыши. Сосредоточься на дыхании.

И вдруг, откуда-то из самой глубины, из того первобытного хаоса бесчисленных воспоминаний, что ещё не улеглись окончательно, не встали на свои места, начали медленно всплывать обрывки очень специфических знаний. Не целые жизни с их последовательностью событий, не законченные картины чьего-то существования, а именно обрывки — практические техники, проверенные веками практики, действенные методы саморегуляции.

Как правильно дышать для достижения нужного состояния сознания.

Как эффективно замедлять сердцебиение одним лишь усилием воли.

Как разумно сохранять и перераспределять жизненную энергию в теле.

Это были сокровенные знания монахов — тибетских отшельников, годами медитирующих в ледяных пещерах, индийских садху, познавших тайны своего тела, православных подвижников, что проводили долгие годы в темных скитах, в непрерывной молитве и строжайшем посте. Знания персидских факиров, демонстрирующих на публике совершенно невозможное, знания йогов, сумевших познать все тайны тела, знания суровых аскетов всех времен и народов. Знания тех, кто сумел подчинить свое тело разуму полностью, без остатка, кто мог целыми неделями обходиться без пищи, кто спал всего по несколько часов в сутки и при этом оставался бодрым и с ясным сознанием.

Я был ими когда-то. Я помнил эти тончайшие техники, эти сложнейшие практики, эти специфические, едва уловимые ощущения, которые сопровождают изменённые состояния сознания.

Дыши глубже. Ещё медленнее. Возьми под полный контроль каждый вдох, каждую паузу, каждый выдох.

Я сделал долгий, медленный вдох через нос, растягивая его во времени, заполняя лёгкие воздухом полностью, до самого дна, ощущая, как расширяется грудная клетка до самого предела своих возможностей. Затем последовала долгая, осознанная задержка дыхания, пауза, когда весь мир, казалось, замирает. И наконец, выдох через рот, ещё медленнее, ещё дольше, выпуская воздух тонкой, еле заметной, контролируемой струйкой, словно через крошечную щель между губами.

Сердце начало постепенно замедляться. Не сразу, не резко и внезапно, а плавно, естественно, как успокаивается волнение на воде после сильной бури, как затихает порывистый ветер после прошедшего шторма.

Я продолжал дышать по древней системе, мысленно считая удары пульса в висках, внимательно отслеживая каждое, даже самое незначительное изменение в своём состоянии. Восемьдесят ударов в минуту. Семьдесят. Шестьдесят. Продолжай. Не останавливайся.

Пятьдесят.

Тело начало слушаться моей воли, подчиняться приказам сознания. Мышцы постепенно расслабились, напряжение медленно ушло из плеч, из шеи, из спины, из конечностей. Холод каменного пола перестал беспокоить — я просто перестал его чувствовать, сознательно отключил это ощущение, перенаправил своё внимание глубоко внутрь себя, в центр своего существа.

Ещё глубже. Дальше. Не останавливайся на достигнутом.

Я вспомнил одну конкретную, очень яркую жизнь — жизнь отшельника в суровых, неприступных горах Тибета. Я жил в маленькой пещере на головокружительной высоте более четырёх тысяч метров над уровнем моря, где воздух был разрежён до предела и каждый вдох требовал значительных усилий, где зимой температура безжалостно падала до минус тридцати, а то и сорока градусов, где снег лежал толстым, непроходимым покровом круглый год. Я сидел там долгими месяцами в полном, абсолютном одиночестве, питаясь скудной горстью ячменной муки, которую запивал талой ледяной водой, и медитировал часами напролет, погружаясь в особые состояния сознания, где физическое тело переставало существовать как помеха, где оставалось только чистое, незамутнённое страхами и желаниями сознание.

Техника, которую я практиковал, называлась туммо — внутренний огонь, священное пламя. Я помнил в мельчайших деталях, как именно это делается, какие визуализации нужно использовать. Как представлять разгорающееся пламя в самом центре тела, в точке чуть ниже пупка, там, где согласно древним учениям находится один из главных энергетических центров. Как раздувать его с помощью контролируемого дыхания, как направлять живительное тепло по невидимым каналам, по энергетическим меридианам, согревая тело изнутри, без каких-либо внешних источников тепла.

Я попробовал применить эту технику прямо сейчас, в этой холодной часовне.

Представил маленькую, но очень яркую искру в животе, именно там, где должен был находиться центр жизненной энергии. Мысленно, очень осторожно, дунул на неё, раздувая, как опытный костровой осторожно раздувает едва тлеющие угли, чтобы не погасить драгоценное пламя. Искра послушно разгорелась, стала ярче, больше, и наконец превратилась в крошечный, но уверенный язычок настоящего, живого пламени.

Тепло. Я почувствовал реальное, физически ощутимое тепло, разливающееся по телу мягкими, приятными волнами, поднимающееся вверх, к груди, к плечам, к голове, к озябшим конечностям. Холод каменного пола отступил окончательно, исчез, растворился, словно его никогда не существовало вообще.

Работает. Невероятно, но действительно работает.

Я продолжал дышать, поддерживая внутреннее пламя, внимательно наблюдая за тем, как тело реагирует на