Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

Получается, подумал я, простая мысль без оговорок. Тут всё можно было потрогать руками, померить, нарисовать мелом и передвинуть, если не влезло. Дома у меня стоял вопрос, к которому рулетку не приложишь, и я уезжал от него сюда, где вещи слушались.

* * *

В магазин я заехал по дороге, в Туле, в большой, с тележками. Тележку брать не стал, взял корзину, и через десять минут пожалел.

Творог, как велено, на сметану посмотрел и прошёл мимо. Кефир, два пакета. Яблоки взял зелёные и бананы, потому что калий, это я откуда-то помнил, из какой жизни, неважно. Хлеб взял серый, масло и сыр.

У колбасного отдела я постоял и пошёл дальше. Соломатина сказала беречься, и я прикинул, что половина магазина бабушке теперь противопоказана. Вторую половину мне ещё в прошлом году запретил гастроэнтеролог, так что ходили мы с ней, выходит, по одному отделу. Хорошая компания.

Клиника стояла на краю парка, я в ней уже ориентировался, третий этаж, лифт налево. Соломатина ждала в кабинете с папкой. Папка была толстая, за десять дней бабушку изучили лучше, чем меня Орлов.

— Вот выписка. Вот ЭКГ, сравните с той, что при поступлении. — Она положила две ленты рядом, и я посмотрел, как смотрят на два одинаковых чека. — Вот схема приёма, я всё написала крупно, там новые дозы, старые ей больше не нужны. Контроль через месяц, у меня.

— Что можно, что нельзя?

— Соль ограничить. Жирное убрать. Грядки в жару запретить, она мне про огурцы каждый обход рассказывала. — Соломатина закрыла папку и посмотрела на меня поверх очков. — И стрессов не надо. Совсем. Сердце у неё сейчас как двигатель после капиталки. Работает, но обкатывать надо тихо. Кто её тогда так разволновал, я не спрашиваю, но больше таких гостей к ней не пускайте.

Про гостью с помадой она не знала ничего и попала точно. Я кивнул. Пускать Марго к бабушке второй раз я не собирался, и как именно я это сделаю, я еще не придумал.

Палата была в конце коридора, одноместная, с окном на парк. Постучал, открыл.

Бабушка сидела на заправленной кровати с пакетом на коленях, собранная, кофта застёгнута, туфли стоят у ножки кровати ровно, и на голове васильковый платок, выходной, в нём она ездит в Тулу. Увидела меня, и лицо у неё поехало в улыбку, всё сразу, от глаз до подбородка.

— Максимушка. Здравствуй.

Дверь за мной уже закрылась. Я это проверил взглядом, прежде чем ответить, и она это заметила и кивнула. Правило соблюдено.

— Здравствуй, бабуль. Ты чего сидишь, как на вокзале?

— А чего лежать. Десять дней лежала. — Она протянула мне пакет. — Тут халат, что привозил, и очки запасные. Карамельки я раздала, сестричкам. Пойдём, а то они меня ещё раз посадят на капельницу.

Я взял пакет и подставил локоть. Она посмотрела на локоть, хмыкнула, но взяла. Дойти до лифта она могла бы и без меня, десять дней по этому коридору ходила, только спорить с локтем ей сегодня было лень. Шли мы её шагом.

У сестринского поста она остановилась.

— Зинаида Павловна, выписались значит, — спросила молодая медсестра в зелёном. — А вы мне рецепт обещали как огурцы солить.

— Ага, выписали. Сколько ж можно лежать тут⁈ Смородиновый лист главное, я тебе говорила. И хрен корнем, в порошке он никакой.

— Я запомнила.

— В тетрадку запиши. У вас тут все запоминают, а потом кашу одну и ту же второй день подряд варят.

Из соседней палаты выглянула женщина в халате, тоже в летах, и они с бабушкой обменялись парой фраз про эту кашу и про то, что бабушка правильно уходит, пока её ещё раз не дали. Я стоял с пакетом и не торопил.

На крыльце она остановилась, закрыла глаза и вдохнула долго, до самого низа. Парк начинался сразу за стоянкой, после дождя, и после больничного коридора воздух там был совсем другой. Я и сам его втянул, за компанию.

— Хорошо, — сказала она.

Одно слово, и я стоял рядом и понимал, что важнее этого слова я сегодня ничего не услышу, и держал её под локоть, и ждал, пока она надышится.

У машины я открыл дверь, она села, я убрал пакет назад и продукты она увидела сразу, у неё на такое глаз.

— Это что?

— Продукты. Тебе есть надо.

Она фыркнула, но спорить не стала, пристегнулась и посмотрела в окно, на клинику, откуда уезжала. Я вывернул со стоянки.

Про Леру она не спросила. Ждала, когда сам. Я это понял по тому, как она смотрела в окно, вбок, и как молчала первые километры, а молчать долго бабушка не умеет.

— Как там на «Диагносте»? — спросила она за Тулой.

— Стены поставили внутренние уже. Все три. Ворота поставили, в каждый пролёт свои. Сегодня подъёмник переставляют, Крылов манипулятор даёт.

— Вот и хорошо. — Она повернулась ко мне. — Значит, налаживается.

— Налаживается, — сказал я.

И повторил это про себя ещё раз, на следующем километре. Про сервис оно было точно.

* * *

В Дубки мы въехали к четырём.

Маркиза я увидел ещё с дороги. Сидел на заборе возле калитки, хвост обернул вокруг лап и смотрел на машину так, будто мы ему весь мир задолжали. Я заглушил двигатель и кивнул в его сторону.

— Смотри, кто тебя встречает.

Бабушка потянулась к ручке.

— Сиди! — сказал я. — Сейчас открою.

Обошёл капот, подал руку. Она выбралась осторожно, чуть медленнее обычного, поправила платок и только тогда подняла голову. Маркиз выдержал секунду, другую, а потом сорвался с забора, и под калиткой его только рыжим мазнуло.

— Ой, ты мой!

Маркиз ругался. Громко, с подвыванием и с явной обидой за все десять дней. Тёрся о ноги, отходил на шаг, возвращался и заводил всё сначала. Бабушка смеялась и гладила его по голове.

— Всё, всё. Ну приехала я, куда денусь-то от тебя.

Я стоял у капота и улыбался.

Открыл дверь, достал пакеты. У калитки бабушка задержалась, посмотрела во двор, потом зачем-то заглянула за угол дома и ахнула.

— Ой, господи. Огурцы!

Я подошёл. На плетях, которые мы с Лерой обирали не так давно, висело несколько огурцов размером с кабачок,