Кремлевский гамбит 1 - Владимир Неровитов

блюдце. По его серьезному, слегка напряженному лицу Стрелец сразу понял: журналист вызвал его не просто поболтать о жизни или литературе. Он явно хотел обсудить происходящее в Вашингтоне. Тем более, что из новостей было совершенно непонятно, как там на самом деле все обстоит. В европейских столицах по-разному относились к советско-американскому саммиту: где-то — с надеждой, где-то — с недоверием, а где-то и вовсе со скепсисом, но равнодушных не наблюдалось.

— В ведомстве Брандта только и обсуждают, как ваш Генеральный секретарь поехал к Никсону, — Нойер внимательно оглядел террасу и понизил голос.

Советник понимающе улыбнулся, откинувшись на спинку плетеного садового кресла, которое само по себе было символом лета и располагало к отдыху, а не к работе. Тут и без знаний из будущего было понятно, почему Бонн сейчас так лихорадит.

— Дай угадаю, Фридрих, — весело произнес Стрелец. — Окружение Вилли Брандта нервничает. Они боятся, что Кэмп-Дэвид станет началом эпохи, где Москва и Вашингтон решают глобальные вопросы за спиной Европы.

— Они не просто нервничают, они в панике, — Нойер слегка усмехнулся и понизил голос. — Брандт построил свою новую восточную политику на том, что ФРГ станет главным мостом между Востоком и Западом, ключевым бенефициаром разрядки. А теперь получается, что Брежнев и Никсон уединились в Мэриленде и перекраивают политический и деловой ландшафт без нашего участия. Крупный рурский бизнес всерьез волнуется, как бы американцы не перехватили немецкую экономическую повестку. В общем, накануне Совещания по безопасности у нас царят полный раздрай и неопределенность.

Нойер замолчал, давая советнику переварить информацию. Но Стрелец и без него знал расклад. После провала в Вашингтоне, о котором, к счастью, пока никто ничего не понял, Совещание в Хельсинки становилось задачей первостепенной важности. Более того, гуманитарная корзина, к которой в Кремле относились с понятным недоверием и считали вмешательством во внутренние дела СССР, после громких публичных успехов сенатора Джексона и конгрессмена Вэника грозила стать камнем преткновения, способным затормозить весь процесс. Для Советского Союза Совещание было историческим шансом зафиксировать послевоенные границы в Европе — цель, к которой кремлевские политики с переменным успехом шли долгих тридцать лет.

— Позиция Бонна накануне Хельсинки неоднородна, верно? — Стрелец пристально посмотрел на журналиста.

— Мягко сказано, очень мягко, — заметил Нойер. — Правая оппозиция во главе с ХДС/ХСС настаивает, что это капитуляция перед Москвой, признание ГДР и окончательный отказ от воссоединения Германии. Либералы пытаются сформировать единый европейский фронт ради защиты прав человека, свободы передвижения и информации. Для канцлера главное — добиться пункта о гипотетической возможности мирного изменения границ путем переговоров. Брандт уверен, что рано или поздно окно возможностей для объединения двух Германий откроется.

— Есть с чем работать, — рассмеялся Стрелец. Признаться Нойеру в том, что надежды канцлера действительно оправдаются в недалеком будущем, он не мог.

— А ты что думаешь по этому поводу? — Нойер пристально посмотрел в глаза другу.

— Я думаю, что вашим бизнесменам совершенно точно беспокоиться не о чем.

— Я правильно тебя понял? — журналист даже привстал от неожиданности, едва не сбросив на пол красивую чашку.

— Да, — лаконично ответил советник. — К сожалению.

— Это сенсация.

— Нет, — возразил Стрелец. — Пока то, что я сказал, не попало на страницы газет, это обмен частными мнениями. А оно не попадет, так ведь?

Нойер подозвал официанта, попросил принести еще два кофе, вытащил из кармана легко узнаваемую пачку крепких французских сигарет Gitanes и с удовольствием закурил.

— На этой неделе еще не было таких хороших новостей, — довольно произнес он, выпустив облако сизого дыма.

— Это для кого как, — философски ответил советник.

— Генсек недоволен?

— Рвет и мечет. Он в ярости.

— Ты ведь не просто так мне говоришь об этом? — Нойер прищурился, глядя на друга сквозь табачную дымку.

— Не просто, — усмехнулся дипломат. — Нам, нашей стране, Брежневу нужна поддержка в прессе… — Стрелец не стал ходить вокруг да около. Да и не тот Нойер был человек, чтобы водить с ним хороводы.

— Но ты же понимаешь…

— Я не прошу у тебя ничего по поводу «гуманитарной корзины». С моей стороны это было бы не только глупо, но и неразумно, — негромко уточнил Стрелец. — Это было бы неуважением к тебе, а я слишком ценю наши отношения.

— Взаимно, — сдержанно ответил Нойер. — Тогда чем именно я могу помочь… Леониду Ильичу?

— Хотелось бы, чтобы немецкие СМИ высоко оценили мирные инициативы СССР, — произнес Стрелец.

— В этом вопросе я против совести не пойду, — рассмеялся журналист. — Советские мирные инициативы — это важнейшее, если не самое важное послевоенное событие мирового масштаба. Можешь на меня рассчитывать.

Глава 7

ГЛАВА 7

ИСКУССТВО ВОЗМОЖНОГО

Июнь 1973 года. Москва. Квартира заместителя министра иностранных дел Кацолапова

Мирослава Семеновна паковала чемоданы. Несмотря на то, что они ехали Бонн совсем ненадолго, она вытащила с антресолей два рыжих кожаных чемодана с металлическими замками и фигурными ремнями с красивыми пряжками. Чемоданы были сделаны из натуральной свиной кожи, а хитрая конструкция с мягкими вставками по периметру обеих половин позволяла при необходимости увеличить вместимость вдвое.

И хотя жена замминистра брала с собой в дорогу только самое необходимое, вместе с подарками для внучки, дочки и зятя выходило под завязку. Не говоря уже о весе: одних только детских книжек насобиралось килограммов на десять. Но ими Мирослава Семеновна поступиться не могла: Танечка находилась в том возрасте, когда дети открывают для себя прелесть чтения, и заботливая бабушка ни за что не хотела упустить этот момент. И хотя зять убеждал ее, что в Бонне можно без труда найти хорошую литературу на русском языке, а в посольстве — отличная библиотека, Кацолапова хотела, чтобы у Танюшки были самые новые, оформленные с исключительным художественным мастерством издания.

Арсений Дмитриевич зашел в спальню.

— Мира, что ты делаешь? — для проформы поворчал он. — Ты же знаешь, нам предстоит добираться с двумя пересадками. Кто будет таскать эти чертовы килограммы?

— Арсений, — она повернулась к мужу, гордо выправив царственную осанку, — кажется, мы с тобой договаривались: дом и сборы в дорогу — это моя зона ответственности.

— Дорогая, — Арсений Дмитриевич подошел к жене и ласково обнял ее за плечи, — не принимай в штыки, но ты и правда