Кремлевский гамбит 1 - Владимир Неровитов

Ситуация начала выходить из-од контроля. Киссинджер почувствовал: еще немного, и завтрак, призванный сблизить позиции, превратиться в точку невозврата. Надо было срочно спасать ситуацию.

— Леонид, Андрей Андреевич, никто не собирается диктовать вам условия, — Генри примирительно поднял открытые ладони. — Мы ищем компромисс. Если вдруг Советский Союз в тихом, рабочем порядке, без громких заявлений в прессе, увеличит квоты на выезд для определенных категорий граждан, президент Никсон сможет использовать это как козырь. Мы покажем Конгрессу, что разрядка работает, что вы проявляете добрую волю. И тогда мы сможем похоронить поправку Джексона еще до ее принятия.

Брежнев молча перевел взгляд на Громыко. Тот едва заметно покачал головой. Генсек глубоко вздохнул, постучал незажженной сигаретой по столу и посмотрел Никсону прямо в глаза.

— Знаешь, Дик… — негромко сказал Леонид Ильич, и Суходрев безупречно передал его вкрадчивую, почти коварную интонацию. — Я не стану прерывать визит. В том числе и потому, что не хочу доставлять удовольствие твоему чертову сенатору Джексону, — последние два слова Брежнев произнес по слогам. — Двадцать второго июня мы подпишем договор, потому что ядерная война — это гибель для всего человечества. Это наш с тобой долг перед миром. Но если ваша администрация окажется настолько слабой, что позволит Джексону сорвать торговое соглашение, знайте: наши экономические интересы очень быстро повернут в сторону Западной Европы. Немцы и французы заберут то, что мы хотели предложить вам, с руками и ногами, и им будет абсолютно все равно, какие квоты на выезд установлены в нашем ОВИРе. Не заставляй нас думать, Дик, что Белый дом больше не хозяин своему слову. И с Короной мы тоже найдем способ договориться.

Киссинджер оживился. В последних словах Генсека он увидел повод для торга.

— Леонид, я целиком разделяю ваше негодование, — заявил он. — Как и вы, я предпочитаю решать важные вопросы кулуарно, не вынося на широкое обозрение. Помогите нам!

— Что? — Брежнев взвился. — Авансов, которые сделал Советский Союз, тебе уже мало? Правда, Генри?

— Леонид Ильич, давайте выслушаем товарища Киссинджера, — Громыко осторожно, едва заметно коснулся руки Генсека. — Что вы имеете в виду, господин Киссинджер?

Американцы видели, что разговор не клеится, что советская сторона исчерпала лимит терпения и больше не уступит ни пяди. Но «Хитрый Генри» не был бы собой, если бы не попытался дожать ситуацию.

— Под этой поправкой уже подписались семьдесят конгрессменов и почти столько же сенаторов. Что самое сложное — среди подписантов есть представители обеих партий, не только демократы. Не могли бы вы отменить «налог на дипломы»? Это дало бы президенту серьезный козырь!

— «Налог» на что? — еще сильнее нахмурился Брежнев.

— Так у них называют компенсации за высшее образование, предусмотренные Указом Президиума Верховного Совета от третьего августа семьдесят второго года, для выезжающих на постоянное место жительства, — невозмутимо пояснил Громыко.

— Какие еще компенсации? — Брежнев удивился совершенно искренне.

Как обычно, подготовленный на двести процентов министр иностранных дел СССР вытащил из папочки справку и, время от времени заглядывая в нее, зашептал Генсеку на ухо:

— Выпускники юридических, экономических и педагогических институтов, покидая страну, обязаны выплатить четыре с половиной тысячи рублей в пользу государства. Выпускники университетов — шесть тысяч, а обладатели дипломов МГУ — двенадцать тысяч двести рублей.

Брежнев побледнел. За столом установилось гнетущее молчание.

— Наши депутаты… высказывают недовольство… тяжелым положением чернокожих граждан в США, наличием большого количества бездомных, — сильнее чем обычно в нос наконец произнес Брежнев. — Так что же, получается, Советскому Союзу совсем не стоит иметь отношений с Соединенными Штатами? Или это ваше сугубо внутреннее дело? И вы имеете право решать эти вопросы самостоятельно?

— Леонид, я лично и моя администрация — сторонники невмешательства во внутренние дела наших партнеров, но на нас давят… — попытался спасти положение Никсон.

— Мы сможем ограничить практику применения этого указа, обойдемся стандартными пошлинами, но отменять его я не стану. Это вопрос принципиальный, — подвел итог обсуждению Брежнев. — Иначе будете иметь дело уже не со мной. О разрядке придется забыть, да и во Вьетнаме еще неизвестно, как все вывернется.

Это было очень откровенное заявление. Никсон и Киссинджер переглянулись. Последний аргумент Брежнева оказался весьма убедителен. Упоминание Вьетнама, мирное соглашение по которому во многом состоялось и зависело от доброй воли Москвы, подействовало отрезвляюще. Американский президент медленно кивнул, признавая слабость своей позиции.

— Мы услышали тебя, Леонид, — тихо произнес Никсон, вернувшись в разговор. — Мы чрезвычайно ценим этот шаг навстречу. Заморозка указа в рабочем порядке — это то, с чем моя администрация сможет работать в Капитолии. Мы сделаем все возможное, чтобы сдержать этого чертова Джексона.

Брежнев удовлетворенно усмехнулся. Напряжение начало медленно отступать. На веранду Aspen Lodge вернулись улыбки и смех. Генсек наконец потянулся к карману и достал зажигалку. Курить врачи ему давно уже категорически не рекомендовали и даже запрещали, но сейчас правила устанавливал он.

— Ну вот и ладно, Дик, — уже совершенно другим, мягким и гостеприимным тоном произнес Леонид Ильич. — Поговорили, позиции обозначили. Теперь можно и позавтракать. Генри, чем у вас тут кормят таких, как мы с Ричардом?

Он перевел взгляд на нетронутые тарелки и широко улыбнулся:

— А передай-ка мне вон те американские оладьи. Да и кофе не мешало бы обновить, а то совсем остыл, пока мы тут судьбы мира вершили.

Услышав последнюю фразу, Никсон впервые за утро широко улыбнулся, а Киссинджер, с облегчением поправив очки в роговой оправе, потянулся за блинами. Дипломатический кризис был неофициально преодолен за завтраком.

— И вот еще что, коллеги, — Брежнев уверенно посмотрел на американцев, — зерно вы нам продадите так, будто мы уже получили все необходимые преференции.

Возражать никто не стал.

* * *

Утро Стрельца начиналось приятно: его новый друг и единомышленник, западноберлинский журналист и писатель Фридрих Нойер, прилетел по делам в Бонн. Мужчины не могли упустить такую оказию и решили встретиться за кофе — тем более, что тем для обсуждения хватало. В старинном боннском отеле Rheinhotel Dreesen, расположенном на самом берегу Рейна в дипломатическом пригороде Бад-Годесберге, Нойер любил останавливаться, приезжая в столицу. Здесь, в камерной атмосфере на фоне могучей реки, подавали отличный кофе, а уединенность позволяла поговорить, не опасаясь лишних ушей.

Фридрих Нойер сделал глоток и аккуратно опустил фарфоровую чашку на