Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева

Сергей Михайлович Волнухин, а появлялся в стенах мастерской в тот период он нечасто, один-два раза в месяц, то, как правило, находил Анну Голубкину у станка, поглощенную работой. Но однажды застал ее не в привычной обстановке, а на втором ярусе мастерской, куда вела узкая лесенка и где на полках стояли гипсовые оригиналы – образцы для лепки и студенческие работы.

– Анна Семеновна, зачем вы туда забрались? – обратился к ней Волнухин.

Ответ Голубкиной последовал незамедлительно:

– Чтобы думать о высоком.

Столь же оригинальна, независима она была и в творчестве, что, несомненно, импонировало Сергею Конёнкову, было близко ему, как и целеустремленность Анны Семеновны, ее постоянная жажда новых знаний.

Итак, дальновидность наставников и индивидуальный подход к подготовке молодых ваятелей в МУЖВЗ привели к появлению ряда высококлассных скульпторов, сформировавших новую московскую скульптурную школу. Представить саму скульптурную мастерскую, то профессиональное содружество наставника и его учеников, ту творческую атмосферу, которая в ней царила, помогает сохранившаяся фотография «С. М. Волнухин со студентами в скульптурной мастерской МУЖВиЗ»[89]. На ней в центре, среди студентов и их учебных работ, выделяется колоритная фигура Сергея Волнухина, его пышная шевелюра. Молодых скульпторов при всей разнице их характеров, темпераментов, эстетических приоритетов объединяло преклонение перед шедеврами мирового классического искусства, в том числе Ренессанса. Конёнков, как и Эрьзя, Голубкина, восхищался и глубоко понимал значение искусства Микеланджело, о чем свидетельствуют его записи:

«Факел искусства, зажженный одухотворенным Фидием, неугасим. В одни десятилетия он горел ровным пламенем, затихал, в другие же снова разгорался с буйной силой, раздуваемый мировым ветром.

Я пропускаю здесь десятки и сотни славных имен и вижу пламя этого факела в руках гиганта эпохи Возрождения – флорентийца Буонарроти Микеланджело.

Рассказывают, что в глубокой старости гениальный художник, почти потерявший свое зрение, приходил в музей Ватикана и там долго и нежно ощупывал один из шедевров Античности – бельведерский беломраморный торс – остаток статуи “Отдыхающего Геркулеса”. Он ощупывал дрожащей рукой холодный мрамор, чувствуя в нем огненный дух своего далекого собрата. И это глубоко символично.

Мне посчастливилось видеть и изучать творения Микеланджело на его прекрасной родине, а также в залах Лувра (Париж).

Я знаю, что многие и многие будущие поколения художников будут в безмолвии упиваться совершенными резцом и палитрой гениального флорентийца.

У меня нет возможности остановиться на многих работах Микеланджело, созданных им в скульптуре, в живописи и архитектуре за его долгую подвижническую жизнь. Скажу только о том, что особенно ярко запечатлелось в моей памяти.

Колоссальная статуя “Моисей”. Как мощно передал Микеланджело могущественную силу пророка. Пронизывающий, ясный и далекий взгляд. А в мраморных жилах словно пульсирует живая кровь.

Я многое видел, но ничто не затмит в моей памяти незабываемые образы страдающих пленников и закованных рабов, в каменную плоть которых величайший скульптор огнем своего гения вложил самую тяжелую драму человеческого сердца.

Микеланджело, несмотря на болезненность, был титаном в работе. Для него не существовало ни дня, ни ночи. Даже в изнеможении он не ослаблял строгую взыскательность к самому себе…

Я знаю, что далеко не всем… удастся побывать в Италии и увидеть в оригинале “Давида” и “Моисея” Микеланджело, его фреску “Страшный суд” в Сикстинской капелле и многие другие замечательные произведения, которые могли бы значительно пополнить число “чудес света”. В таких случаях надо быть благодарным и репродукциям»[90].

Рубеж XIX–XX веков в отечественной культуре был особенно богат именами незаурядных скульпторов, как и живописцев, графиков, архитекторов. Одна из причин тому – те высокие идеалы в искусстве, в профессиональном мастерстве, которые они избирали эталоном для себя. Можно вспомнить и плеяду ваятелей, имена которых остаются несколько в тени: Р. Р. Бах, И. С. Ефимов, Б. Д. Королев, М. Д. Рындзюнская, Б. Ю. Сандомирская, А. Л. Степанянц, М. А. Чижов, Д. Ф. Цаплин, И. М. Чайков. По силе звучания произведений, глубине и яркости созданных образов, разнообразию техник, силе пластического языка из этого поколения скульпторов с С. Т. Конёнковым можно сопоставить, пожалуй, лишь Н. А. Андреева, А. С. Голубкину, В. И. Мухину, И. Д. Шадра, С. Д. Эрьзю. К их предшественникам в отечественном скульптурном искусстве по праву следует отнести В. А. Беклемишева, С. М. Волнухина, С. И. Иванова, М. О. Микешина, А. М. Опекушина. Более поздним поколениям, уже обращавшимся к произведениям С. Т. Конёнкова как к образцу для себя, принадлежали его ученик М. С. Рукавишников, Е. В. Вучетич, а также М. Г. Манизер, Э. И. Неизвестный, считавший Сергея Тимофеевича своим наставником.

В те же годы в МУЖВЗ учился талантливый живописец Константин Федорович Юон, с которым Конёнков дружески общался, а впоследствии сотрудничал, вступив в объединение «Союз русских художников», у истоков основания которого стоял Юон. Скульптор рассказывал:

«Помню Костю Юона в рисовальных классах Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Я шел на год или на два впереди, но рисовали мы в одном помещении. Юон невольно обращал на себя внимание. В работе он был сосредоточен, внешне спокоен. Рисовал уверенно, точно, очень профессионально и всегда с мыслью. Из поездок привозил множество живописных этюдов, на которых Тверь, Кострома, Нижний Новгород, Ярославль, Углич представали сказочно прекрасными градами. Стройные, яркие по сочетаниям красок церкви, на площадях шумит торговый и прочий люд, в темной листве старых лип и дубов утопают веселые, нарядно раскрашенные провинциальные домики <..>

Мягкий, внимательный, деликатный, Юон выделялся среди товарищей цельностью характера. У него был прирожденный талант педагога. Это чувствовалось по тому, как основательно и толково отвечал он на любые вопросы любопытствующих учеников. И не случайно вскоре после окончания училища он открывает художественную школу»[91].

В этой школе помимо прочих учеников недолго будет заниматься Вера Игнатьевна Мухина[92] – в 1920-е годы начинающий художник, а с 1930-х годов и в последующие десятилетия один из ведущих и ярчайших отечественных скульпторов. Созданная ею в 1937 году монументальная композиция «Рабочий и колхозница», экспонируемая ныне по-прежнему на ВДНХ, и сегодня воспринимается как величественный символ нашей страны, прошедшей столь нелегкие испытания в ХХ веке.

В Московском училище живописи, ваяния и зодчества с энтузиазмом, доходящим до самозабвения, Конёнков учился у Иванова, Волнухина и в неменьшей степени у титанов мировой скульптуры, среди которых для него непревзойденным мастером всегда оставался Микеланджело Буанарроти. Но уже в те годы Сергей Тимофеевич был весьма неплохо знаком с историей как европейского, так и отечественного искусства, образцом для своего творчества считая целый ряд блистательных скульптурных произведений, выполненных в период от Древнего мира до конца XIX столетия, это фриз Парфенона работы Фидия и его учеников, «Дискобол» Мирона, «Лаокоон» Агесандра, Полидора и Афинодора, а также скульптуры отечественных авторов и представителей россики, как, например, «Парень, играющий в бабки» Н. С. Пименова, «Медный всадник» Э. М. Фальконе, памятник А. С. Пушкину А. М. Опекушина.

О преемственности традиций русской скульптуры Конёнков писал так:

«Русская скульптура позже других искусств вышла на простор общественной жизни… Истоки русской скульптуры надо искать в труде безымянных косторезов