Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева

и резчиков по дереву, украшавших самобытным и причудливым узором терема и избы. Одиноко возвышается в истории русского средневекового искусства фигура выдающегося ваятеля москвича Василия Ермолина. Отечественная скульптура как-то сразу возмужала к концу XVIII века, взяв блестящий разбег в творчестве таких мастеров, как Федот Шубин и Михаил Козловский. Шубин создал целую галерею, изумительную по своей чеканной форме и простоте, бюстов государственных деятелей своего времени. Уверенная рука, тонкий вкус сочетались в его работах с углубленной портретной характеристикой, обобщавшей в себе целую биографию человека. В изваяниях Козловского нас покоряют приподнятость, высокая пластичность, нежность, стремление к яркой образности. Крупнейшее создание скульптора – памятник Суворову на Марсовом поле в Ленинграде. Козловский изобразил полководца с расправленными крыльями в образе мифологического бога войны Марса. Аллегория здесь ненавязчива. Она прославляет исторические победы, которым дивился весь мир. Статуя необычайно стройна и ритмична, овеяна молодостью. Монумент воспевает отвагу и доблесть. При всем различии дарований Шубин и Козловский были основоположниками русской скульптуры. За ними следовала целая плеяда блестящих мастеров. Я не буду перечислять их имена, так как сейчас мне хочется только наметить главную линию развития родной скульптуры. На памятнике Михаилу Козловскому, выполненном скульптором Василием Демут-Малиновским, изображен на одной стороне портрет Козловского, на другой – Гений смерти. Надпись на памятнике гласит: Под камнем сим почиет Ревнитель Фидиев, российский Буонарот. Имена Фидия и Микеланджело на памятнике русскому скульптору! Дух Античности и Возрождения, глубоко усвоенный русскими мастерами, способствовал раскрытию самобытных черт русской скульптуры. Так трогательно осознавать, что будущее русской скульптуры благословил и Александр Пушкин! В 1836 году на выставке Академии художеств были представлены на соискание высшей премии работы молодых скульпторов Николая Пименова и Александра Логановского. В отличие от многих академических фигур, эти произведения не были связаны с мифологией. Они рассказывали о том, как молодые парни играют в русские народные игры. Когда Пушкин увидел группу Пименова “Парень, играющий в бабки”, поэт воскликнул: “Слава Богу, наконец, и скульптура на Руси явилась народною!” Пушкин пожал руку молодого скульптора, назвал его собратом и, вынув записную книжку, тут же начертал:

Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено

Бодро оперся, другой поднял меткую кость.

Вот уж прицелился… прочь! раздайся, народ любопытный,

Врозь расступись; не мешай русской удалой игре.

Листок с этими стихами Пушкин вручил скульптору, снова пожал ему руку и пригласил к себе. Об этой встрече с великим поэтом Николай Пименов всегда рассказывал как о самом выдающемся событии своей жизни»[93].

Для Сергея Конёнкова, писавшего о событиях и мастерах прошлого столь образно и эмоционально, исключительно важны были такие знания, которые он воспринимал не как события далекой истории, а как необходимую принадлежность современности, своей творческой жизни, профессии, как руководство к действию. Насколько бы многогранен ни был скульптор Конёнков и в ученические годы, и в расцвете лет, и на закате жизни, к каким бы стилям, направленностям он ни обращался, всегда сохранял принадлежность реализму, опору на действительность, все многообразие жизни. И потому его скульптурные образы, даже сказочные, наиболее стилизованные, условные по трактовке форм, неизменно обращены к воспроизведению самой жизни.

Основное образование в училище с первых месяцев дополняли для него посещения Третьяковской галереи, театров, концертов классической музыки. По воспоминаниям Сергея Тимофеевича, в годы обучения в МУЖВЗ он регулярно бывал на концертах, слушал сочинения Чайковского, Бетховена, Баха.

Важным было общение Конёнкова с живописцами. Например, с художником Кончаловским его долгие годы связывали крепкие дружеские отношения, о чем скульптор вспоминал:

«Моя дружба с Петром Петровичем Кончаловским началась в 1892 году, когда я учился в Училище живописи, ваяния и зодчества, и продолжалась до самой его смерти.

В доме Кончаловских я встречал Сурикова и Врубеля, Репина и Васнецова, Коровина и Серова. Петр Петрович хорошо знал этих больших художников и всегда точно характеризовал каждого из них.

В Петербурге в Академии художеств мы еще более подружились, и я сделал с него мраморный портрет.

Петру Петровичу – единственному – я во время исполнения дипломной работы показывал в 1902 году своего «Самсона», и он горячо меня поддержал.

Петр Петрович, Георгий Николаевич Ермолаев и я – была неразлучная тройка. Мы ходили вместе в Эрмитаж изучать шедевры искусства, и все трое восхищались всякий раз необыкновенным богатством великого собрания.

По окончании Академии мы все трое жили в Москве и продолжали дружить»[94].

Интересен вопрос: оказали ли крупнейшие живописцы В. Суриков, В. Васнецов, М. Врубель идейное и художественное влияние на скульптурное творчество С. Конёнкова в годы его учебы в Московском училище живописи, ваяния и зодчества? Отчасти – несомненно. Известно, что полотнами Василия Ивановича Сурикова, прежде всего «Боярыней Морозовой», 18-летний скульптор восхищался уже в первые дни после приезда в Москву в 1892 году.

Исключительно сильное воздействие оказала на Сергея Конёнкова личная встреча с Василием Суриковым, произошедшая через несколько лет. Тогда Конёнков, уже выпускник МУЖВЗ, завершил работу над скульптурой «Камнебоец», принятой на передвижную выставку. В экспозиционном зале состоялась его беседа с выдающимся русским живописцем.

«Помню, как я вошел в выставочное помещение и впервые встретился с Василием Ивановичем Суриковым. Он подал мне руку и поздравил меня. Я с трепетом смотрел на Сурикова: бледное лицо, глубокие темные глаза под темными широкими бархатными бровями, сильные лобные бугры, красивый рот с пухлыми губами и копна черных волос с двумя крыльями-прядями над чудесным лбом. Помню ощущение его мягкой широкой ладони, его говор, особенно ласковый и бодрый. Так вот этот человек – создатель картин, которые заворожили меня с первых шагов моей художественной деятельности и запечатлелись навсегда! Я был восхищен встречей с Суриковым, но и был слишком мал по сравнению с ним и не смел говорить. Только сердце мое трепетало от радости видеть воочию чудесного человека, создавшего такие изумительные произведения… Не помню, как я расстался с Василием Ивановичем, но я долго стоял, как прикованный, перед его картиной “Переход Суворова через Альпы”»[95].

Достаточно сильное впечатление оставили в душе юного Конёнкова и образы старой Москвы, которые он не уставал постигать вновь и вновь, бродя по ее улицам, площадям, скверам, садам, набережным, тупикам и переулкам. Так же неравнодушен он был и к красоте пейзажей и живописности архитектуры Подмосковья. Много общего имеет восприятие Москвы и ее искусства, фольклорных и православных образов у Сергея Конёнкова и Виктора Васнецова. Судить об этом позволяют, например, слова Васнецова в письме В. В. Стасову в 1898 году:

«Встреча и знакомство с Мамонтовыми в Москве придали еще более атмосферы для того, чем жилось и дышалось в Москве. Я для Мамонтова написал “Ковер-самолет”, “Три