Соткана солью - Полина Раевская

Если так вдуматься, это достойно уважения. Однако, как хорошо, что Бугатти, хоть и не самая удобная машина, но крайне быстрая, и вдуматься, как следует, не хватает времени.

Минуя пост охраны, мы подъезжаем к моему дому, и Красавин, впечатлившись, присвистывает.

– Не слабо.

Стоит, наверное, просто поблагодарить и ретироваться. Но желание разрядить напоследок атмосферу и таки оставить о себе крошечку приятного впечатления, видимо, всегда будет со мной.

– Что, уже жалеешь, что отказался быть содержанцем? – насмешливо бросаю, отстегивая ремень безопасности.

Красавин смеется.

– В точку, – салютует он с усмешкой.

– А все уже, все, – развожу руками, улыбаясь в ответ.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я вновь ощущаю это странное чувство, пробегающих между нами разрядов. Что ни говори и под чем ни маскируй, а напряжение либо есть, либо – его нет. Между нами было. Сейчас и при каждой встрече. Пусть со знаком минус, притаившееся, давящее, набухающее почти до разрыва, но есть. В этой застывшей тишине, в оставшейся недосказанности, в пламени прожигающих друг друга глаз. Бурей, штормом, стихийным бедствием.

– А что так, больше не нравлюсь? – слышу, будто сквозь вату.

– Дорого обходитесь, молодой человек, – беру себя в руки и, как ни в чем не бывало, помахав перебинтованной рукой, покидаю салон. Чувствуя одновременно легкость и необъяснимую горечь.

– Ну, ты кажется можешь себе позволить, – прилетает мне в спину не то шутливое, не то серьезное.

– Могу, но не хочу, – парирую тихо, не оборачиваясь, и спешу скрыться в доме, четко осознавая, что все, как раз-таки, наоборот.

Утро следующего дня начинается ни свет ни заря со звонка курьера.

Кое-как продрав глаза, растрепанная, заспанная, с тканевой маской на лице стою в халате-кимоно и пытаюсь понять происходящее, пока курьеры заносят в дом один букет за другим.

Пионы, ирисы, розы, гортензии, лилии, альстромерии, ромашки и бог знает, что еще начинает благоухать на весь холл, превращая его в подобие цветочного магазина. У меня рябит в глазах от обилия красок. Спросонья сообразить, что за бедный художник чудит получается с трудом.

Слава богу, он оказывается предусмотрительным товарищем и свой “миллион роз” поясняет карточкой с лаконичным: “Не знал, какие ты любишь, поэтому, чтоб наверняка. Выздоравливай! И как насчет примирительного ужина?”.

От понимания, что вся эта цветочная вакханалия дело рук Красавина, меня охватывает такая всеобъемлющая радость, что не могу сдержать улыбку и желание, как дурочке покружиться от умиления и красоты.

Знаю, совершенно глупая реакция для женщины моего возраста, которой уже положено принимать подобные пассажи спокойно, с толикой снисходительной благосклонности. Но мне слишком давно, а может быть и никогда, не дарили цветов просто, чтобы порадовать, а не потому что так положено, так надо.

Можно я хотя бы раз побуду простой, как три рубля, дурочкой и порадуюсь, что кто-то заморочился, чтобы произвести на меня впечатление? Впрочем, не “кто-то”, а он, именно он… Этот дурной, но искренний в проявлении своих эмоций мальчишка.

Пусть начали мы не очень хорошо, но тем, наверное, и слаще ощущается сегодняшнее утро. Психологи наверняка в голос бы прокричали, что это что-то из разряда нездорового, но мне, если честно, пофиг.

Здоровое, нездоровое – все одно: несбыточное, невозможное. Но вот сейчас, в данный конкретный момент безумно приятное.

Выпендрежник! – с улыбкой качаю головой, глядя на красочное, ароматное море.

– Ого, в честь чего цветник? – возвращает меня в мою совсем не красочную реальность ломающийся голос Дениски.

Вздрогнув, будто меня застукали за чем-то постыдным, моментально натягиваю привычную маску сдержанной отстраненности и суетливо поправив халат, безбожно вру собственному сыну второй день подряд:

– Да это строительная фирма прислала извинения, чтобы я поскорее поправлялась. Ну, и совет директоров, менеджеры – в общем, все по чуть-чуть.

Мое вранье и актерская игра не выдерживают никакой критики, но какое счастье, что подростки в четырнадцать слишком зациклены на себе, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг, а тем более, с родителями. Вот и Денис не заморачивается. Просто кивает и, подняв большой палец вверх, идет на кухню.

Я облегченно выдыхаю и в который раз дивлюсь, насколько все в жизни относительно: в одно мгновение пренебрежение задевает за живое, в другое – становится спасением.

На мой вчерашний рассказ о травме руки на стройплощадке ресторана, сын отреагировал примерно также, разве что палец вверх не поднял и на том спасибо. Такое отношение, конечно, здорово задевает, но, как говорится, нет худа без добра. Было бы куда хуже, начни Денис задавать вопросы, ответов на которые у меня самой нет.

Весь вечер, лежа на кровати под тихое бормотание телевизора, я думала о Богдане Красавине и наметившихся переменах в наших отношениях. С чем это связано? Поменял ли боксерик свое мнение обо мне? Понял ли, что произошло недопонимание и никто не собирался делать ему сомнительные предложения? Или он просто переживает за мальчика-подростка, на которого могут обрушиться грязные сплетни? Последнее кажется маловероятным для плейбоя с самомнением с пожарную каланчу, но вчерашний день с успехом показал и доказал, что Богдан Красавин – нечто большее, чем поверхностный, разгульный образ звездного спортсмена. Он глубже, гораздо глубже. Осознание этого безумно манит. Нас же женщин медом не корми дай только разгадать какие-нибудь тайны, а уж от мужских не удержит ни одна сила. Но я пока держусь.

Это «пока» длится пару утренних часов, которые я посвящаю обычной рутине: приготовлению завтрака сыну, двадцатишаговому бьюти-уходу, йоге с ограниченным комплексом упражнений и завтраку с Надей.

Монастырская все два часа не перестает кудахтать над моей рукой и допытываться подробностей, но я хоть и мастер по танцам на одних и тех же граблях, на сей раз урок-таки выучила.

Извините, но разговор про приглянувшегося мужика чреват причинением такого добра, что не унести. Да и у меня накопились кое-какие свои вопросы: перво-наперво, что за пташку такую Наденька послала собирать информацию, что Красавин взбеленился до тихого бешенства.

Как оказалось, пташка – визажист и по совместительству какой-то посредник в сфере интимных услуг, вроде бы через нее зачастую устраиваются многие встречи очень богатых со знаменитыми, поэтому нет ничего удивительного в том, как Богдан воспринял интерес к своей персоне.

Монастырская, конечно же, начинает божиться, что она думать не думала о такой стороне вопроса, будучи просто в приятельских отношениях с пташкой, а мне хочется побиться головой об стол.

Боже, за что мне это?

Хорошо, что все более –