Соткана солью - Полина Раевская

Тяжело сглатываю вставший в горле острый ком и, прикрыв динамик, даю себе пару секунд, чтобы справиться с подступившими слезами и ноющей, сжимающей за грудиной, болью.

Чудовищное разочарование и обида в очередной раз разбивает сердце, но кого это волнует? Детям можно все, мать ведь простит и забудет, и плевать, что там у нее в душе творится.

И да, конечно, прощу. Поплачу, пообижаюсь сама с собой, а потом забуду, не требуя ничего взамен. Но это невыносимо больно, сколько ни напоминай себе, что материнство – битва, победить в которой, увы невозможно.

– Ты слышишь, Лар? – доносится нетерпеливый голос Долгова. Вздыхаю тяжело и устало произношу:

– Давай, я перезвоню тебе позже. Сама пока еще ничего не поняла.

– Что значит “не поняла”? Ребенок с нихуя что ли психанул и погнал на тебя? – опять этот требовательный тон.

– Гонор поубавь, Долгов! С Настенькой своей будешь так разговаривать!

– Лара, – вкрадчиво предупреждает он не нарываться, но я сейчас в том состоянии, что в гробу видала его предупреждения.

– Я уже сорок лет Лара, – отрезаю раздраженно. – Если так обеспокоен, позвони сыну, и пусть он сам расскажет, какая ему шлея под хвост вдарила.

– Нормально девки пляшут.

– Нормально! Короче, все, мне идти надо! – ставлю точку в этом бестолковом обмене любезностями. Рассказывать Долгову, в чем корень проблемы, если честно, неловко. Да и почему я, в конце концов, должна? Что я вообще такого сделала?

Поход с Красавиным в подсобку, конечно, выглядит со стороны сомнительно, но я там, в отличие от некоторых, не трахалась под запись на потеху всей стране.

Оправдание, безусловно, в глазах сына сомнительное, но… Впрочем, нет никаких “но”. Бедные наши дети: папа – самодур и маму – единственную константу, – понесло непонятно, куда.

– Все, давай, перезвоню позже, – собираюсь уже сбросить вызов, но Долгов, конечно же, должен оставить последнее слово за собой.

– Ну, конечно, кто бы сомневался, ты же не ты, если с тобой можно выстроить адекватный диалог, – бросает он напоследок, выводя меня окончательно.

– Именно, Сереж, так что иди на хер!

Я-таки сбрасываю вызов и со всей дури швыряю сотовый на диван. Телефон отскакивает и падает с грохотом на пол, но мне абсолютно все равно, я бы тут все к чертям собачьим разнесла, сопровождая погром ором во всю глотку, чтобы хоть ненамного ослабить эту рвущую на части смесь из бешенства, раздражения и чувства тотальной несправедливости. Но, увы, непозволительная роскошь при сыне.

Хорошая мать так себя не ведет. Хорошая мать проглатывает озлобленное “забери меня от этой позорной мамаши”, безжалостно давит, заталкивая на самое дно клокочущую обиду и, утерев без остановки текущие слезы, идет мириться со своим ребенком.

– Сынок, открой, пожалуйста, давай поговорим, – аккуратно постучав в закрытую дверь, прошу, как можно мягче, но в ответ тишина. – Дёничка, я понимаю, ты расстроен и обижен, но поверь, что бы ты ни услышал, это все неправда. Я просто…

Договорить не получается, тишину взрывает тяжелый рок. Ор Тилля Линдеманна проезжается по моим натянутым нервам наждачкой и пробуждает зверя, жаждущего крови.

С удовольствием бы снесла эту проклятую дверь и провела с сыном воспитательную беседу. Никогда не била своих детей, но сейчас кажется, что очень даже зря.

Нет, я все понимаю: зол, возможно, унижен насмешками, но это не повод вести себя с матерью по-свински.

Полночи сижу под дверью в надежде перехватить сына, если он пойдет на кухню, но Денис не выходит. Музыка продолжает горланить на весь дом, а я, перекипев, чувствую лишь опустошение и желание уснуть, и больше не проснуться.

Утро встречаю в оглушающей тишине и одиночестве. Из-за ночной маяты просыпаюсь позже обычного и начинаю, как курица с отрубленной головой, носиться по дому, вспомнив, что у меня сегодня назначено несколько важных встреч.

Невыспавшаяся, наспех собранная, пытаюсь включиться в дела, но мысли все только о том, как решить сложившуюся ситуацию. Наверное, стоит дать Денису время немного переварить ее, а после объясниться, но, когда он вечером сбегает с тренировки, ничего не сказав водителю, понимаю, что тактика провалилась еще на старте.

Само собой, я начинаю паниковать. Обзваниваю всех его друзей, знакомых, их родителей, учителей, тренеров, но все бестолку. Естественно, приходится подключать Долгова и его возможности.

Наоравшись, и обвинив меня во всех смертных грехах, Долгов говорит, что поисковая команда уже готова начать поиск, а сам он вылетает в Лос-Анджелес. Мне от этого, конечно, ни холодно ни жарко, пока мой сын не дома, но все равно хоть немного, но дает надежду.

Вся ночь и почти весь следующий день проходят в отчаянии, и диком страхе. Я мечусь из угла в угол, не в силах сидеть на месте. Исколесив все пляжи и кафе в Беверли-Хиллз, рыдаю до изнеможения, проклиная тот момент, когда взглянула на Богдана Красавина.

Ведь знала! Знала, что добром это не кончится, но все равно пошла на поводу у своих желаний.

Дура, дура, дура! Еще хорошей матерью себя считаешь…

На волне этих мыслей, когда телефон начинает звонить, и на дисплее высвечивается “боксерик”, который наверняка ждет меня в ресторане, со слезами на глазах и тяжелым сердцем блокирую его, не в силах что-либо объяснять. А после вновь плачу, сама уже даже не понимая, отчего. Не то, чтобы я рассчитывала на что-то после этого ужина, но мне было любопытно, я хотела хоть ненадолго понять, каково это – быть интересной тому, кто интересен тебе. Увы, не случилось, не срослось и не срастется больше никогда. Так что не о чем тут плакать. Но я все равно, навзрыд.

Вскоре раздается щелчок входной двери и голос Долгова.

Подорвавшись с пола на кухне, на котором неведомо, каким чудом оказалась, несусь босая, зареванная в холл и едва не падаю от облегчения при виде насупленного, глядящего в пол сына.

– Сынок, – задрожав, бросаюсь к нему, чтобы обнять, но он грубо перехватывает мои руки, отталкивая.

– Не трогай меня! – цедит сквозь зубы, все так же не глядя. И обойдя чуть ли не по дуге, будто я ему противна, идет к лестнице, бросая на ходу отцу, словно меня здесь вовсе нет:

– Я сейчас, пап, захвачу вещи и Насте подарок, и поедем.

По холлу разносится скрип его кед о мрамор, а у меня внутри все цепенеет от пробивающего грудь ощущения очередного предательства.

– Подарок Насте, – повторяю надломленным шепотом и, всхлипнув, киваю самой себе, начиная едко смеяться сквозь слезы, не обращая никакого внимания на застывшего рядом Долгова, неловко чешущего свою, пререкроенную пластическими хирургами,