Эти странные новые разумы: Как ИИ научился говорить и что это значит - Кристофер Саммерфилд

вопросу со множества разных сторон. В каждую эпоху идеи и подходы формировались под влиянием теорий из смежной области — лингвистики, объектом изучения которой являются природа и происхождение человеческого языка.

Как мы узнали в первой части, на протяжении всей этой эпохи широкая область ИИ была расколота конфликтом вокруг вопроса о том, основан ли интеллект на рассуждениях или на обучении. Параллельно с этим NLP металась между двумя яростно соперничающими теориями моделирования языка. Первая опирается на рационалистическую традицию, утверждающую, что язык порождается фундаментальным (и универсальным) ментальным программированием, которое является врожденным, уникальным для человека и определяет, какие предложения имеют смысл, а какие — нет. Таким образом, цель NLP состоит в том, чтобы точно определить важнейшие когнитивные операции, делающие это возможным, и шаг за шагом перевести их в компьютерный код. Противоположная точка зрения, унаследованная от эмпирического канона, утверждает, что язык усваивается исключительно на основе опыта благодаря алгоритмам, выявляющим статистические закономерности среди слов. Этот спор был крайне ожесточенным, и обе стороны на протяжении десятилетий вели борьбу, отвоевывая и сдавая теоретические позиции. Сегодня у нас есть нейронные сети, которые могут эффективно проходить тест Тьюринга, обучаясь с нуля, как и утверждали эмпирики. Однако споры не утихают: рационалисты заявляют, что LLM несовершенны по своей сути, или что они каким-то образом жульничают, или что они ничего не говорят нам о том, как люди усваивают язык. Хотя современные LLM и достигли нескольких давно намеченных рубежей в исследованиях NLP, многие вопросы по-прежнему остаются нерешенными.

В следующих нескольких главах мы оглянемся на историю исследований в области NLP и проследим за интеллектуальными течениями, связывавшими ИИ, лингвистику, психологию и этологию. Мы увидим, как NLP эволюционировала от создания преимущественно нелепых чат-ботов к разработке таких LLM, как GPT-4, способных вести удивительно красноречивый и (по большей части) достоверный диалог. Но для начала мы обратимся к еще более глубокому теоретическому вопросу: что вообще считать языком?

Пропустить примечания

* Харрис, 2021.

8. Знаки времени.

В 1978 году в знаковой журнальной статье известный психолингвист Франсин Паттерсон смело заявила, что «язык больше не является исключительной прерогативой человека»[*1]. Она не предсказывала появление ChatGPT, который попадет в заголовки газет лишь спустя сорок с лишним лет. Не думала она и о тогдашних чат-ботах, таких как Элиза — с которой мы познакомимся ниже, — запрограммированных давать псевдопсихологические советы через компьютерный интерфейс. Она говорила о горилле.

В 1970-х годах приматологи предприняли согласованные усилия, чтобы научить человекообразных обезьян общаться с людьми на естественном языке. Первые успехи были связаны с шимпанзе. Уошо, очаровательную малышку-шимпанзе, изначально предназначенную для участия в американской космической программе, спасли Аллен и Беатрикс Гарднер и вырастили как ребенка из американской семьи среднего класса. Она носила футболки и подгузники, научилась чистить зубы и росла в трейлере в окружении пластиковых игрушек. Гарднеры обучили ее американскому жестовому языку (амслену) — естественному жестовому языку, по сложности сопоставимому с большинством разговорных языков, со своим собственным синтаксисом, грамматикой и идиомами. За четыре года обучения Уошо освоила более 300 знаков (смотря как считать), включая самые узнаваемые части речи («штаны», «открой», «я», «красный», «мой»), и умела комбинировать их для описания предметов («расческа черная») или для просьб о любимых занятиях («ты я прятаться» или «обнять быстро»). Коко, детеныш равнинной гориллы, которую сама Паттерсон вырастила и обучила общению на амслене в столь же изнеженной обстановке, оказалась вундеркиндом — она выучила более 600 знаков, и, как сообщалось, строила фразы длиной до одиннадцати слов. Коко, как и ChatGPT, также была мастерицей в поэзии — или, по крайней мере, понимала, как работает рифма в разговорном английском. Вот пример одного из диалогов:

Инструктор: Какое животное рифмуется со словом «корона»?

Коко: Ворона.

Инструктор: Что рифмуется со словом «миска»?

Коко: Крыска там (показывает на крысу).

Инструктор: Что рифмуется со словом «игрушка»?

Коко: То (показывает на лягушку).

Инструктор: Что это?

Коко: Крыска ворона.

Инструктор: Ну же, перестань!

Коко: Лягушка игрушка.

Инструктор: Умница. Что рифмуется со словом «гроза»?

Коко: Думать то (показывает на стрекозу)[*2]

Должно быть, это было невероятно волнующе — впервые люди могли вести сложный двусторонний диалог с представителем другого вида. Исследователи и пресса были в восторге. Один гарвардский психолог заметил: «Это было похоже на получение сигнала SOS из космоса»[*3] — словно мы установили первый контакт с инопланетным разумом (хотя единственными шимпанзе в космосе были те, кого отправили по программе НАСА, откуда и спасли Уошо). Один амбициозный молодой исследователь из Колумбийского университета по имени Герб Террейс, приступая к собственному проекту по обучению шимпанзе амслену, мечтал, что однажды его красноречивый подопечный отправится вместе с ним обратно в тропические леса Африки и будет водить его там как обезьяний гид, переводя и объясняя культуру приматов в ее естественной среде обитания.

Нет сомнений, что Уошо, Коко и другие обезьяны, обученные жестовому языку, были чрезвычайно умны и определенно напоминали человеческих младенцев своей склонностью к изобретательным играм и грандиозным истерикам. Но действительно ли они осваивали язык? Некоторые другие виды (от зеленых мартышек и сурикатов до кур) используют стереотипные жесты или вокализацию для обмена информацией со своими друзьями и врагами. Известно, что даже создания с птичьими мозгами, обитающие в вашем саду, такие как малиновки и воробьи, поют разные песни в зависимости от того, ухаживают ли они за партнером, защищают ли свою территорию или сигнализируют об опасности. У зеленых мартышек есть разные сигналы, чтобы предупредить сородичей о приближении леопарда, орла или змеи. Является ли и это языком? Что на самом деле означает утверждение, что человеческий младенец, обезьяна или система ИИ овладели языком?

Именно этот вопрос дал толчок развитию современной лингвистики, и в 1960-х годах у ее руля стоял молодой гарвардский профессор по имени Ноам Хомский. В своей классической монографии «Синтаксические структуры», опубликованной в 1957 году, Ноам Хомский отвечает на этот вопрос в первой же строке: «В дальнейшем под языком я буду понимать некоторое множество (конечное или бесконечное) предложений, каждое из которых имеет конечную длину и построено из конечного множества элементов».

Таким образом, для Ноама Хомского и для легионов лингвистов, которые рьяно пошли по его стопам, язык — это прежде всего предложения. Его сила и выразительность проистекают не из одного лишь богатства словарного запаса, а из того факта, что слова или знаки, упорядоченные разным образом, могут передавать разные смыслы.

Возможность передавать смысл посредством различного порядка слов значительно