Эти странные новые разумы: Как ИИ научился говорить и что это значит - Кристофер Саммерфилд

В 1973 году Герб Террейс — упомянутый выше психолог из Колумбийского университета — вознамерился восполнить этот пробел в исследованиях Гарднеров. Его целью было систематически задокументировать язык, который использовал шимпанзе, и выяснить, обнаруживает ли он признаки синтаксической структуры. Сначала Террейс обзавелся детенышем шимпанзе, дерзко назвав его Нимом Чимпски (сокращенно Ним) в честь самого «Эйнштейна лингвистики». Он также нашел приемных родителей, готовых воспитывать и обучать Нима на Манхэттене. Лафаржи были богатой и эксцентричной семьей, которая вела жизнь в стиле хиппи во всем ее буйстве красок в браунстоуне в Верхнем Вест-Сайде, буквально в двух шагах от Колумбийского университета, и воспитывала Нима вместе со своими собственными детьми. Их квалификация для этой роли была довольно сомнительной. Стефани Лафарж была аспиранткой Террейса и его любовницей по совместительству, а ее муж — поэтом, чей единственный опыт общения с шимпанзе ограничивался посещением Бронксского зоопарка в северной части города. Они должны были обучать Нима языку жестов, хотя сами едва владели амсленом. Первые дни проекта «Ним» были, мягко говоря, хаотичными. Царила всеобщая вседозволенность. Ним быстро пристрастился к травке («камень курить время сейчас», восторженно показывал он жестами одной аспирантке, с которой любил разделять это занятие). Проблема заключалась в том, что по мере того как Ним рос и становился все более буйным, справляться с ним становилось все труднее. Чтобы продолжить проект, Террейс убедил Колумбийский университет предоставить ему принадлежавшую вузу величественную усадьбу в Ривердейле, к северу от города. Там Ним мог свободно бродить по обширной территории, требуя щекотки и сигарет от бригады аспиранток (в основном блондинок), вооруженных кинокамерами Super 8 и блокнотами на спиралях. К сожалению, несмотря на свой веселый нрав, Ним имел обыкновение кусать воспитателей, когда все шло не по его сценарию. Взрослый шимпанзе в ярости может быть чрезвычайно опасным противником, и сотрудники проекта явно подвергались риску, поэтому Террейс неохотно принял решение закрыть исследовательскую программу. Нима отправили «на пенсию» на ферму в Оклахоме, где он и родился.

Так научился ли Ним синтаксису? Среди этой всеобщей вакханалии студенты Террейса героически сумели задокументировать, как Ним использовал знаки, отсняв много часов полезного материала. Вернувшись в лабораторию в Колумбийском университете и продираясь сквозь горы данных, Террейс заметил, что за восемнадцатимесячный период Ним произвел впечатляющие 5000 новых высказываний, состоящих из двух–пяти знаков. Однако более детальный анализ жестикуляции Нима позволяет заглянуть в мысли, занимавшие его обезьяний ум. Самой частой парой из двух знаков была «играй меня», за которой вплотную следовали «щекочи меня», «есть Ним» и «еще есть». Трехзнаковые комбинации развивали ту же тему: лидерами хит-парада стали «играй меня Ним», «есть меня Ним» и «есть Ним есть». Как и Коко, Ним мог выдавать и действительно длинные высказывания. Вот его самое длинное, насчитывающее внушительные шестнадцать знаков подряд: «Дай апельсин мне дай есть апельсин мне есть апельсин дай мне есть апельсин дай мне ты».

Для Террейса сразу стало очевидно, что происходит на самом деле. Ним не усваивал синтаксис так, как это делают человеческие дети. Несмотря на его очевидную сообразительность — его хулиганское чувство юмора и ненасытную любовь к пряткам и апельсинам, — Ним не учился ничему, что хотя бы отдаленно напоминало язык. Скорее, он просто понял, что определенные жесты руками ускоряют появление вещей, которые его больше всего волновали: еды, игр и объятий. Чем больше жестов он делал, тем быстрее удовлетворялись его желания — отсюда и эта неистовая шестнадцатисловная просьба дать апельсин, в которой квазислучайным образом снова и снова повторяются четыре знака: «дай», «апельсин», «мне» и «есть» (предположительно, до тех пор, пока сочный фрукт послушно не вручался адресату). Жесты Нима были, как вежливо выразился Террейс в своей статье 1979 года с описанием проекта, не более чем «просьбами о предоставлении различных поглощаемых и непоглощаемых объектов».[*4] Позже Террейс показал, что гораздо менее сообразительное животное — голубь — способно аналогичным образом воспроизводить последовательности действий ради получения награды. Увы, в жестикуляции Нима не было абсолютно ничего особенного.

В процессе раннего развития человеческие дети должны выяснить правила грамматики — те, которые определяют, какие предложения являются правильными, а какие нет, — совершенно с нуля. Таким образом, удивительный парадокс заключается в том, что к четырем годам большинство из нас (сами не зная как) решает ту самую задачу, которая ставит в тупик всю лингвистику уже более полувека. Ноам Хомский разрешает этот парадокс довольно сомнительным приемом в духе deus ex machina, утверждая, что люди — и только люди — рождаются с врожденными вычислительными инструментами, специально отточенными для того, чтобы мы могли усваивать синтаксис. Он яростно защищает эту точку зрения, и среди многих психологов развития стало своего рода шибболетом утверждение, что язык невозможно выучить исключительно за счет восприятия статистических закономерностей между словами. Верно (как мы уже слышали), что даже если в детстве человеческие дети сталкиваются с относительно небольшим объемом языковой информации, они, кажется, притягивают её как магнит; это часто называют аргументом «бедности стимула». В отличие от Нима, Уошо или Коко, дети обычно могут бегло говорить целыми предложениями уже к трем годам, независимо от того, слышат ли они от своих взрослых воспитателей в среднем 200 или 20 000 слов в день. Ноам Хомский и его многочисленные последователи считают, что единственным объяснением этого наблюдения является то, что в человеческом мозге в процессе эволюции сформировалось «устройство усвоения языка» — особый нейронный механизм, отсутствующий у других видов и навсегда лишающий их ни с чем не сравнимого удовольствия, которое приносят рифмованные двустишия и остроумные пикировки. Как прямо выразился Ноам Хомский: «Если у вас есть руки, вы не сможете научиться пользоваться крыльями».

К 1970-м годам, когда царили брюки-клеш и свободная любовь, многие сочли это утверждение находящимся под серьезной угрозой. Подобно тому как другие научные прорывы лишили человека места в центре Вселенной (Галилей) или на вершине древа жизни (Дарвин), крепло подозрение, что наша отличительная когнитивная способность на самом деле может быть присуща и другим видам. Проект «Ним» имел множество недостатков, но он дал окончательный ответ на этот вопрос — он однозначно показал, что (по крайней мере, среди земных видов) язык действительно уникален для людей. Первый раунд определенно остается за рационалистами. После закрытия проекта финансирование дальнейших исследований языка приматов иссякло, и наука пошла дальше. Обученных языку жестов приматов отправили обратно в питомники, откуда их так бесцеремонно вырвали, и многие из них закончили свои дни за решеткой, оставшись