Фельетоны - Леонид Израилевич Лиходеев

А картошка — что картошка. Картошка в Крыму как раз не очень вкусная. В Подмосковье вкуснее.

Это неудивительно. Удивительно, что виноград в Москве вкуснее и дешевле, чем в Крыму. Не хочется омрачать настроение, но иные крымские виноградники запущены, а садов маловато. Надо полагать, что постановление правительства о развитии садоводства и виноградарства заставит местных деятелей поднять плантации до уровня лучших крымских совхозов.

Мне довелось присутствовать при рождении симеизского ресторана. Это легкое сооружение на полтораста едоков до пяти вечера является столовой с самообслуживанием. Пищу здесь готовит стайка девушек из харьковской кулинарной школы. Юные поварихи готовят свои борщи и котлеты с какой-то особой щепетильностью бессребрениц. И «выход пищи» полностью соответствует раскладке и калькуляции. Может быть, поэтому пища вкусна. Если бы здесь еще научились регулировать скопления отдыхающих в часы пик, или, проще говоря, ликвидировали очереди, было бы и вовсе хорошо.

По мнению старожилов, отдыхающий стал покладистее и добрее. Это произошло потому, что он меньше сердится, — масса проблем в Крыму ликвидирована. И хорошо, если бы не только в крупных прибрежных городах, но и в любом районном местечке можно было бы без труда сыскать пансион, а не только топчан у предприимчивых койковладельцев.

Общее благосостояние отдыхающего нанесло серьезный удар по корпорации фотографов-передвижников. Фотоартели превратились в проявительно-закрепительные пункты. Они скрепя сердце обрабатывают легкомысленную пленку и дают советы начинающим любителям. Но и любитель угрожающе совершенствуется. Он вооружается какой-то немыслимой оптикой, такими телевиками-широковиками и проявочными агрегатами, что фотографы в своих траурных шалях все больше напоминают безутешных вдов. Здесь необходимо привести афоризм одного из множества иностранных туристов, ездивших по Крыму. На вопрос о впечатлениях он сказал:

— Карашо. Много лейц.

«Лейцами» он называет по старой памяти фотоаппараты. Сам он был вооружен «Зорким» третьей модели…

Впрочем, слово «карашо» — очень точное иностранное слово и употребляется в Крыму довольно часто.

В этом фельетоне я никого не бичую, а, выражаясь бухгалтерским языком, хочу слегка подбить итоги только что закончившегося летне-осеннего курортного сезона. Пусть товарищи, руководящие настроениями отдыхающих, сами разберутся, что нужно исправить, улучшить, разработать…

А вам, дорогой читатель, я настоятельно советую будущим летом временно сменить свою постоянную профессию на безалаберную, легкомысленную, вздорную, но удивительно полезную для здоровья — профессию отдыхающего.

1957

Ежели вы вежливы…

1

Специалисты по хорошему тону призывают граждан «держать вилку в левой руке, а нож в правой». Философы предают анафеме обезьяньи прически модниц. Нравоохранители клеймят позором и без того клейменые галстуки стиляг.

Некоторые газеты печатают драгоценные правила хорошего тона. Правил много. Их печатают с продолжением.

Мы узнаем, что «за столом мужа и жену рассаживают порознь, за исключением молодоженов». Мы выясняем, что «дама в гостях может присесть, не снимая шляпки, тем более перчаток». Наши дремучие сердца расцветают, когда мы осознаем, что гражданин должен быть душою общества, где «очень высоко ценится умение интересно рассказывать».

Повышенным спросом пользуются старинные учебники правил хорошего тона. Граждан занимают проблемы вечерних платьев и утренних пеньюаров.

Уже деятельные «культуртрегеры» устраивают радиофлирты и телеассамблеи.

«Дамы в белом танцуют с кавалерами в черном! Кавалеры, меняйте ваших дам!»

И уже предвкушаются учтивые раскланивания, реверансы и светские визиты. Уже видится, как к обыкновенной закусочной подходит обыкновенный послеполучечный парень, и швейцар в полной форме португальского петуха вежливо стучит булавою:

— Извините, товарищ парень, отныне у нас только во фраках.

— Ах, какая досада! — восклицает парень, скачет домой, снимает ватник, надевает фрак и только тогда получает возможность выпить стакан кефиру.

Из тьмы времен вылезает ветхий светский катехизис, стряхивая фиты, яти и твердые знаки.

— Хотим быть вежливыми, — орут специалисты, — хотим сидеть в шляпках, не снимая перчаток!

Очень похвальное желание. Нужно только радоваться. Но смущает одно малозначительное, на первый взгляд, обстоятельство.

Ежедневно миллионы людей идут утром на работу. Они трудятся. И хотят есть на красивой посуде в заводской столовой, хотят обедать на скатерти в полевом стане, хотят носить удобную и изящную одежду, работая на стройке. Но в действительности кое-где кое-что еще не соответствует этим желаниям.

Я был на одном «девичьем балу». Там парни пропускали своих дам вперед и оглядывались, словно ждали, чтобы экзаменатор поставил им за это четыре с плюсом. В других случаях, например у проходной будки, эти же парни расталкивали девушек своими мужественными локтями.

Правила вежливости и хорошего тона иные заучивают, как таблицу умножения:

§ 1. Даме место уступай —

Сразу будешь мальчик-пай.

§ 2. Вилку — в левой, ножик — в правой.

Пообедаешь со славой.

§ 3. Пред обедом мойте руки!

Не носите, дамы, брюки!

Быть вежливым по обязанности нельзя. Плохо, что часто правила хорошего тона проповедуются престарелыми классными дамами, обладающими достаточной памятью и недостаточным желанием замечать действительность. Плохо, что наши скороспелые гувернеры по принципу «прочти и передай товарищу» радостно делятся только что полученными сведениями. Они со страстью новообращенных упиваются этими откровениями, сваливая в кучу и полезное и бесполезное, и даже пошлое. И вежливость, как это ни прискорбно, становится тяжелой обузой. Ею в состоянии заниматься только праздные люди, которые имеют возможность выполнять все мероприятия по превращению жизни в полусветский салон. И, к сожалению, иной хороший рабочий парень начинает считать даже необходимую вежливость свойством белоручек. Презирая бездельников, он из чувства протеста видит свою привилегию в чавканье за столом, в грубости, в затрапезном наряде. При этом он руководствуется, по существу, примитивной формулировкой: «Мне бы чего попроще. Я работяга — не стиляга…»

2

Аллеи городских и сельских скверов снабжены широкими витринами, в которых помещаются увеличенные в тридцать восемь раз картинки из сатирических журналов. На них изображена жизнь молодых тунеядцев. Иногда отрицательную дармоедку осуждает девушка с положительно нахмуренными бровями. Она изображается в так называемом скромном платье. Это платье художник выкрасил водою, в которой мыл кисти. Яркая, веселая краска пошла на изображение отрицательной дармоедки. Она — в пестрой кофточке и брюках. Брюки, стало быть, признак моральной недостаточности, позор и дозволенный повод для улюлюканья…

Двух студенток не пустили на практические занятия потому, что они надели брюки. Это были толковые, работящие девушки. Они хорошо учились, много читали и занимались спортом. Но все равно их назвали «стилягами» и не пустили.

С одной стороны, блюстители признавали, что в брюках работать удобнее. Но с другой — девушка в брюках — это неприлично.