Фельетоны - Леонид Израилевич Лиходеев

Краны вытягивают шеи, тащат в клювах грузы, и тросы болтаются почти над головами густой толпы. Городу тесно, ему мало окраин, он вытесняет из центра свое прошлое. Он наступает по всем правилам строительной техники. Мудрые базарные лошади уступают дорогу грузовикам, везущим цемент и бетон: в самом центре базарной площади растет правильная геометрическая фигура крытого рынка. Не базара, а рынка — то есть места розничной реализации продуктов сельского хозяйства…

Но все-таки традиция есть традиция.

Если вам нужно выехать из южного города на автобусе — вы найдете автобус возле базара. Там стоят шикарные «икарусы», «ЗИЛы» с самолетными креслами и крошечными электролампочками над сиденьями. Эти автобусы покатятся по гладенькому гудрону вдоль белых оградительных столбиков. Над гудроном в пяти случаях из десяти будет висеть в красном круге черный лошадиный профиль: лошадям нельзя, только автотранспорту. Но это — там, за углом, в полях, в полосе отчуждения. А здесь лошадям можно, здесь им даже нужно. Здесь они стоят на фоне никеля, дюраля, фигурной резины и зеркальных стекол.

На бричках сидят кучера в выцветших сатиновых рубахах, в старых военных фуражках, придавленных спереди и надвинутых на лоб. Кучера постукивают по оглобле вишневыми кнутовищами и не спеша обсуждают с молодцеватыми шоферами устройство нового карбюратора. Кучера могут при случае сесть и на трактор, а приноровившись — и в машину. Деревенские не знают лифта и робеют в первый раз перед эскалатором. Но что такое трактор — они знают лучше городских.

Сквозь победительный запах бензина явственно проступает глубокий, задумчивый запах сена. Этот неистребимый дух напоминает о том сравнительно недавнем времени, когда нынешние трамвайные и троллейбусные улицы Пушкина или Горького назывались просто Сенная и Скотопрогонная…

На юге рынок называется старинным словом базар, пришедшим из ковыльных времен и незаменимым в наши дни.

Краны складывают какой-то сверхсовременный крытый рынок. На базаре есть уже два огромных стеклобетонных здания — молочный и мясной павильоны. Они оснащены водопроводом, холодильными установками, идеальными весами и санинспекторами в почти белоснежных хирургических халатах.

Здесь продают мясо и сметану. Впрочем, сметану продают и возле павильонов с лотков. Продавщицы, загорелые дочерна, зазывают треснутыми голосами:

— Девочки, а ну — сметану!..

Сметана продается в бумажных стаканчиках. Эти стаканчики свидетельствуют о больших достижениях молочной промышленности. Сметана государственная, как, впрочем, и молоко. Молочные продукты уже вытеснили перекупщика. Они принесли на базар магазинную специфику: плати деньги, бери товар без запроса, без пробы, за качество отвечаем…

Но все-таки великая базарная традиция сохранилась. В павильоне, в молочном раю, тоже цены без запроса. Но там дают пробовать, чего не бывает в магазинах. Продавщица капает из ложечки на запястье покупательницы свой густой товар, и покупательница слизывает сметану или масло.

Здесь прохладно и тихо. На асфальтированных въездах — следы бесчисленных покрышек. Стоят грузовики, с которых стаскивают рубенсовские туши быков, баранов и свиней. К тугому, сытому запаху примешивается бензиновый душок. Это уже не старинный привоз — это не просто «теленка привезли на продажу». Это — производство мяса, и именно та его часть, которая называется научным словом «реализация».

Над прилавками — названия торгующих предприятий и схемы разделки туш. Изредка пристраивается какой-нибудь жучок со своей убоиной — своей ли, перекупленной. Но, как говорится, общественный сектор давит его со всех сторон.

Реализаторы, или попросту мясники, привычно орудуют своими алебардами. И странно, как точно отсекает такая огромная секира кусочек весом ровно в кило двести — ровно столько, сколько просит покупательница — на борщ и жаркое, мякоть с мозговой косточкой…

В рыбном ряду продают знаменитого южного рыбца.

Столетние деды, провяленные не хуже своего товара, молча предлагают рыбу. Если вы ничего не понимаете в ней — можете к дедам не подходить. Деды молчаливы, как пророки, вышедшие на пенсию. Они не станут втолковывать вам, убеждать или торговаться. Они сто лет вялят и рыбца, и шемайку, и чебачка, они кормили своей божественной продукцией и не таких гурманов, как вы.

А хотите поговорить — пожалуйста: рядом кипятятся торговки. У них товар похуже, зато крику и разъяснений — сколько угодно. Торговки изо всех сил стремятся защемить ваш нос рыбцовой жаброй. Если это не удается — они прикладывают к вашим глазам розоватую спинку и требуют смотреть сквозь нее на солнце.

И, странное дело, покупатель склонен скорее сдаться крикливой бабе, чем внять молчаливому, полному достоинства взору знатока, может быть даже великого знатока рыбного дела.

Кстати о знатоках. Один председатель колхоза, потчуя меня обыкновенной таранкой, приготовленной не хуже самого деликатесного балыка, сказал:

— Трофимыча работа. Восемьдесят два года старику. Ведь скоро, как говорится, унесет с собой тайну.

— Что ж он, такой скрытный?

— Какой там скрытный! Старик плачет — некому передать. Все молодые куда угодно, только не в его дело. А ведь он художник! Ей-богу, художник. Ведь он же рисует! Вы посмотрите, как волоконца лежат, как солнце прогрело, как ветер пропитал! Это же мастерство, наука! Я, грешник, люблю поесть. Но его продукция — это же особое дело. Говорят, боги питались нектаром и амброзией. А почему человеку нельзя? Можно человеку и нужно. Божественная пища полезна человеку, можете мне поверить!

— А где он сейчас, ваш Трофимыч?

— На базар поехал, — развел руками председатель, — на базар. Повез дюжину своих рыбцов. Слыханное ли дело, чтоб такой мастер торчал в рыбном ряду.

— А вы бы ему школу организовали. Неужели учеников не найдете?

— Думаете, легко? Но надо, надо до зарезу. Тут уже два паренька согласны. Это начало будет… Надо вытеснить спекулянта, надо не дать ему дыхать. А для этого продукция должна быть качественной и в неограниченном количестве. Тогда мы и цены будем планировать, потому что цена пойдет без запроса.

Так ставит вопрос человек, заинтересованный в расцвете своего дела…

…А над рыбным рядом южного базара несется призывный клич:

— Зайдите кошкам! Зайдите кошкам!

На юге кошек кормят мальками.

Я вообще не люблю никаких котов, кроме тех, которые ловят мышей, принося тем самым пользу обществу. Южные коты вызывают у меня омерзение. Это — классические захребетники и чужеспинники.

Они словно свидетельствуют, что возле иного дела все еще кормятся дармоеды…

Пылают всеми оттенками костров овощные ряды. Овощи прорываются на южный базар внезапно, как разозленные завоеватели после осады. Они разбегаются по прилавкам, по столам, загромождают навесы, застилают все видимое пространство.

И наиболее отчаянными среди этой необузданной орды слывут помидоры. Они не торопятся. Они долго вызревают на своих серо-зеленых кустиках, прячут в листьях буроватые щеки. Но когда они созрели — удержать их уже