Фельетоны - Леонид Израилевич Лиходеев

Правда, известно несколько случаев, когда мужественные обыватели писали в газету декларации, в которых отстаивали свое право быть тихими, семейными мышатами. Эти декларации даже публикуют. Их можно даже не комментировать, настолько точно в них излагается мышиная идеология. Стойкий идеолог обычно требует, чтобы его не призывали, не будоражили, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог без помех приспособляться, трусить и ловчить во имя безопасности своей серенькой шкурки.

Но увы — эти редкие случаи добровольного саморазоблачения не дают возможности узнать фамилию, имя, отчество обывателя, поскольку он является мышонком, а мыши не имеют ни имени, ни фамилии, вследствие чего пишут свои письма исключительно анонимно…

И все-таки не следует отчаиваться.

Психологам, литературоведам и участковым инспекторам известны некоторые главные черты обывателя. Не исключена возможность обнаружения его по этим чертам. Имеются шансы припереть его к стенке:

— Не ломайся, мол, приятель, придется тебе сознаться!

И он, тяжко вздохнув, разведет трясущимися руками:

— Виноват, братцы… Казните. Обыватель я — и точка. Так, снаружи, я еще, может быть, и сознательный, а внутри весь изъеден мелкими интересами!

Напишем крупными буквами его имя и объявим для сведения всех граждан:

— Сидоров — обыватель! Сам признался!

Но кто его припер к стенке, разоблачил и обезвредил?

Как кто? Милиция, конечно! Она должна следить за порядком, должна соблюдать нормы, должна оберегать покой, должна ловить, должна пресекать! Она все должна! Она должна делать нам хорошо!

Но кому это «нам»?

Как кому? Нам — об… то есть сознательным гражданам!..

Вот видите, читатель, не успели договориться, что обыватель — фигура почти вымышленная, так сказать, риторическая, как он тут как тут! Сам лезет на бумагу!

Да, где-то он рядышком крутится. И на протяжении этого фельетона не раз еще будет портить нам с вами настроение. Но ничего не попишешь…

Один бог и девять с половиной дядек

В каждом городе девяносто пять процентов преступлений против общественного порядка совершается в результате употребления алкоголя. Это не означает, что каждые девяносто пять потребителей спиртных напитков обязательно совершат нарушение. Наоборот, подавляющее большинство не совершит.

Но если взять десяток нарушителей, собрать их в одной комнате и сказать: «А ну, дыхни!» — воздух станет непригодным для дыхания ровно на девяносто пять процентов. Если при этом спросить у них: «Что же вы, сукины дети, наделали» — все они деловито, как на смотру, ответят:

— Виноваты! Были выпивши! Не помним!

Такого ответа вполне достаточно, чтобы пожать плечами и резюмировать:

— Действительно, что взять с пьяного человека? Пьяный человек что малое дитя… Ну ладно… Идите проспитесь. Но чтобы больше ни-ни…

И пойдут домой девять с половиной здоровых дядек с обезьяньими ухмылками на мягких физиономиях.

А в «Скорой помощи» лежит кто-то с поломанными ребрами, плачут избитые в кровь дети, стонут жены.

Кто это сделал? Неизвестно. Девять с половиной здоровых дядек отсыпаются. Они не помнят. Они были выпивши.

Бог пьяного бережет.

В самый последний момент бог, приняв образ сердобольной кумы, поднимает пьяного из-под забора, дабы он не повредил своего драгоценного здоровья.

В самый последний момент бог посылает двух ангелов, и они, матерясь вполголоса, уводят нашкодившего пьяного с глаз приближающегося милиционера.

Бог пьяного бережет. Он вселяет голубое всепрощение в души обиженных, и обиженные уже становятся защитниками заблудшего ближнего своего:

— Что с него взять? Человек выпивши…

Непонятно, что полюбилось богу в пьяных.

Вероятно, эта трогательная привязанность восходит к тем далеким временам, когда благочестивый Ной, хлебнув лишнего, был оскорблен трезвым сыном своим Хамом. Бог вступился за первого пьяного.

Первое хамство было совершено в абсолютно трезвом состоянии. Но дальше природа хамства получила разностороннее развитие. Однако какие бы формы оно ни принимало — в основе его всегда лежит, как и в Ноевы времена, трезвый эгоизм, трезвое свинское мироощущение. И для того чтобы это мироощущение распустилось пышным цветом, его надо вспрыснуть из бутылки.

Напрасно думают некоторые философы, что на донышке обыкновенной поллитровки сидит ужасный бес-соблазнитель и ждет не дождется, когда он сможет влететь сквозь широкую глотку в овечью душу ни в чем не повинного гражданина, чтобы немедленно превратить его в хулигана. Никакого беса в бутылке нет. Это установлено учеными. В бутылке есть водка. Она расслабляет волю. И всё. А хулиган сидит в самой душе, которая только числится овечьей. На самом же деле она хамская, эта душа. В ней нет никакого уважения к обществу, в котором обретается носитель этой души.

Нет, не сказочному водочному бесу нужна эта душа. Совсем наоборот. Этой душе нужна водка, чтобы дать выход застоявшемуся хамству. Чтобы найти оправдание деятельности, о которой можно будет сказать, по-обезьяньему ухмыляясь:

— Виноват, не помню. Был выпивши, конечно.

И расчет этот абсолютно трезвый…

Когда-то была сочинена пословица: «Паршивая овца все стадо портит». Может быть, действительно поганая овца портит стадо. Но люди не овцы. А общество не стадо. Поганый человек не портит общества. У общества есть достаточно сил, чтобы заклеймить позором поганого человека!

Мрачные картинки

Несмотря на наличие пуговиц, Сенька глубоко запахивал пальто, зябко прижимая полу локтем. Он курил, держа папироску двумя пальцами с независимым уголовным изяществом.

В боковом кармане пальто Сенька носил аккуратный финский ножик с цветной рукояткой, составленной из прозрачных пластмассовых плашек. Рукоятку он сделал сам. Ножик этот дважды был в «деле», но до крови еще не добирался. Один раз Сенька показал его упорствующей гражданке, и гражданка сняла с себя часы. Другой раз пришлось ткнуть в бок продавца фруктов, чтобы тот поделился выручкой.

Это было в привокзальном скверике. Продавец торопился на поезд, и Сенька подстерег его. Но продавец был горячим южанином, знавшим кое в чем толк. Рассвирепев при виде своего разрезанного пальто, он так накостылял Сеньке шею, что парень очумел от страха. Ножик валялся в грязи, Сенька лежал рядом, закрываясь всеми конечностями. А продавец сладострастно лупил его ногами и дико шипел:

— Угрожаешь? А? Угрожаешь?

Сенька плакал от бессилия перед этой энергией и клялся «все равно убить проклятого спекулянта». Себя в этот момент он считал невинной жертвой агрессии.

У Сеньки были два приятеля — Мишка и Вася Квач. Они всегда появлялись вместе. Вместе работали в одном цехе, вместе состояли в кружке самодеятельности и посещали вечернюю школу.

Они были на хорошем счету, выполняли план, отдавали деньги