Развод. Эффект невозврата - Ева Шах

— Возможно.

Тишина между нами стала другой.

Не рабочей. Не нейтральной.

Натянутой.

Слишком живой.

Я встала, чтобы подойти к доске с разворотом схем, лишь бы создать дистанцию. Начала объяснять новую связку по рискам, указывая маркером на узлы. Голос звучал ровно, но я чувствовала, как под кожей ходит ток.

Максим поднялся тоже.

Подошел ближе.

Слишком близко.

Настолько, что я ощущала его тепло спиной. Его запах — чистый, сухой, дорогой, с чем-то горьким и почти мужски опасным. Настолько близко, что, если бы я чуть повернула голову, между нами осталось бы не расстояние — вопрос.

— Здесь, — сказала я и ткнула маркером в график сильнее, чем было нужно, — рынок начнет сопротивляться через недоверие.

— Не только рынок, — тихо произнес он за моей спиной.

Я замерла.

Очень медленно повернулась.

Он стоял в полушаге.

Смотрел мне прямо в лицо.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим.

— То, что вы умеете видеть внешнее сопротивление, — ответил он. — Но пока не учитываете внутреннее. А оно всегда сильнее.

Нам уже давно нужно было говорить о работе.

Только о ней.

И мы оба это понимали.

Но в эту секунду, в пустом вечернем офисе, среди бумаг, стекла, ночного города и слишком близкого воздуха, между нами уже давно был не один только восточный блок.

— Это вы сейчас о проекте? — тихо спросила я.

— А вы?

Повисла пауза.

Очень длинная.

Очень опасная.

Я первая отвела взгляд.

Потому что если бы не отвела — случилось бы что-то, к чему я пока не была готова.

— Нам надо закончить таблицу по репутационному каскаду, — сказала я.

— Надо, — согласился он.

Но не отступил сразу.

И это было хуже всего.

Потому что в такие секунды женское тело запоминает не слова.

Оно запоминает расстояние, которого не случилось.

И начинает жить уже этим.

---

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

Максим

После того как она ушла, я стоял у доски и смотрел на схему, которую мы только что обсуждали, так, будто впервые в жизни разучился понимать простейшие линии.

Все было предельно ясно.

Слишком.

Мирослава Громова перестала быть просто удачным наймом в тот момент, когда я почувствовал ее пульс не рукой, а пространством между нами.

Черт бы побрал эту женщину.

И меня вместе с ней.

Я отошел к окну, сунул руки в карманы и уставился на ночной город.

Нельзя.

Не потому, что я святой. Не потому, что я не мужчина. И уж точно не потому, что не понял, насколько она красива вблизи, когда пытается держать спину ровно, а голос — сухим, хотя внутри уже все искрит.

Нельзя потому, что:

- она работает на меня;

- она только вышла из разрушенного брака;

- у нее двое детей и слишком свежая боль;

- я в таком состоянии опасен даже сам себе.

Я слишком хорошо знаю собственную природу.

Если впускаю кого-то ближе, чем нужно, начинаю хотеть слишком много:

- не просто разговоров, а честности;

- не просто присутствия, а внутреннего выбора;

- не просто близости, а права быть тем, к кому человек возвращается.

А это уже не игра.

Это зависимость.

Именно поэтому после Кристины я так тщательно выстроил свою систему безопасности: краткость, границы, дистанция, работа, никакого переплетения личного и профессионального.

И вот теперь в моем кабинете появляется женщина, у которой в глазах одновременно голод до жизни и страх перед ней, и мой идеально выстроенный контроль вдруг начинает вести себя как подросток.

Отвратительно.

Я обернулся на дверь.

Пусто.

Но в воздухе еще держался ее запах — легкий, очень неяркий, почти чистый, и от этого почему-то еще более интимный.

Я сжал пальцами переносицу.

Вера была права.

Мне не все равно.

И это уже проблема.

Телефон коротко пискнул.

Сообщение от нее.

На секунду я просто смотрел на экран.

Потом открыл.

“Отправила доработанный каскад. И... спасибо за вечер. В рабочем смысле. Чтобы не было двусмысленностей.”

Я усмехнулся.

Вот это да.

Она тоже почувствовала.

И тоже испугалась настолько, что решила первой отстроить берег.

В рабочем смысле.

Конечно.

Я напечатал ответ не сразу.

Очень хотелось написать что-то лишнее. Что-то не по форме. Что-то живое.

Вместо этого я отправил:

“Получил. Хорошая работа. Двусмысленностей не будет, если мы оба будем достаточно взрослыми.”

Сухо.

Жестко.

Правильно.

Ответа не последовало.

И слава богу.

Я выключил свет в кабинете и вышел в пустой коридор.

Шаги отдавались гулко. Ночной офис всегда кажется честнее дневного: слишком мало людей, слишком много стекла, слишком близко слышно собственные мысли.

Я шел к лифту и понимал, что сейчас у меня есть два варианта.

Первый — отодвинуть ее. Формально. Холодно. Передать часть работы другому руководителю, сократить вечерние контакты, не оставлять нас наедине, выжечь это в зародыше.

Второй — продолжить как есть и посмотреть, сколько еще выдержит моя хваленая дистанция.

Оба варианта мне не нравились.

Потому что в первом я уже проигрывал самому себе — признавая, что присутствие одной женщины заставляет меня менять архитектуру управления.

Во втором рисковал куда сильнее.

Лифт приехал почти сразу.

Внутри, в зеркальной стене, отразился мужчина, которого все привыкли считать человеком без слабых мест.

Я посмотрел на свое лицо и неожиданно ясно подумал: самая большая ложь, которую о тебе повторяют другие, — та, в которую однажды начинаешь верить сам.

У меня есть слабые места.

Одно из них сегодня вечером вышло из моего кабинета в сером костюме, с усталыми глазами и слишком прямой спиной.

И я понятия не имею, что с этим делать.

---

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

Мирослава

Если бы кто-то спросил меня, как именно выглядит женская паника в тридцать три, я бы ответила честно:

она не выглядит.

Она прекрасно маскируется под собранность.

Она надевает строгую рубашку, убирает волосы, отвечает на письма, покупает молоко, контролирует температуру у ребенка, проверяет домашнее задание, кивает коллегам, улыбается кассиру и делает вид, что ничего особенного не произошло.

Хотя внутри у нее — пожар.

После того вечера в офисе я проснулась раньше будильника.

Полина сопела рядом, раскрыв рот и уткнувшись носом в мое плечо. Матвей в соседней комнате, судя по тишине, еще спал. За окном только-только серело. В квартире было холодновато — батареи в доме жили какой-то своей жизнью,