Развод. Эффект невозврата - Ева Шах

— Вы были сегодня очень хороши, — сказал я.

Она замерла с карточкой-ключом в руке.

— Это комплимент или производственная оценка?

— А вы как хотите?

Вот. Опять.

Тот самый тонкий лед, по которому мы оба уже шли и делали вид, что это обычный пол.

Мирослава медленно повернулась ко мне.

— Максим, — сказала она тихо, впервые без отчества за весь день, — не надо.

И у меня внутри все сжалось в одну точку.

Потому что в этих двух словах было не кокетство. Не игра. Не манок.

Предупреждение.

Женщина, которая чувствует пропасть раньше, чем в нее падает.

— Чего именно не надо? — спросил я.

Она посмотрела мне в глаза.

Прямо.

Устало.

Честно.

— Делать вид, что между нами ничего нет, — сказала она. — Но и делать вид, что с этим можно не быть осторожными, тоже не надо.

Некоторое время мы просто стояли в пустом гостиничном коридоре.

Два взрослых человека.

Два слишком собранных человека.

Два человека, которые уже все поняли и теперь стоят перед самым неприятным этапом — когда нужно либо отступить, либо признать, что дальше контроль будет не полным.

— Я не собираюсь вас использовать, — сказал я наконец.

Она усмехнулась очень горько.

— Знаете, что самое страшное? Я вам верю.

Черт.

Это было хуже любого упрека.

Потому что если бы она мне не верила, все было бы просто. Дистанция. Холод. Профессиональная броня.

Но она верила.

И именно поэтому между нами становилось опасно по-настоящему.

Я сделал шаг ближе.

Всего один.

Этого хватило, чтобы воздух между нами изменился.

Я видел, как она задержала дыхание. Как пальцы сильнее сжали карточку. Как взгляд на долю секунды опустился к моим губам и тут же вернулся обратно.

Все.

Этого было достаточно, чтобы я понял: еще полшага — и назад уже не будет.

— Идите спать, Мирослава, — сказал я хрипло.

Она закрыла глаза на секунду.

Потом кивнула.

— Вы тоже.

Открыла дверь и исчезла в номере.

А я остался стоять в коридоре, глядя в пустоту так, будто только что едва не врезался в собственную новую жизнь на полном ходу.

---

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

Мирослава

Я закрыла дверь номера и сразу прислонилась к ней спиной.

Не из киношной слабости. Не потому что у меня подкосились ноги. А потому что телу иногда нужен любой твердый предмет, чтобы не разлететься на молекулы от того, что только что не случилось — и именно поэтому продолжает происходить внутри.

В коридоре остался Максим.

За дверью — тишина. Толстый ковер. Мягкий свет. Номер, в котором слишком много воздуха и слишком мало спасительных бытовых мелочей. Не было детей, чьих-то носков на полу, кружки с недопитым чаем, открытой тетради, голосов. Только я. Большая кровать. Плотные шторы. Мини-бар. И мое отражение в зеркале напротив — женщина в сером костюме, с выбившимися волосами, с лихорадочно блестящими глазами и лицом человека, который только что чудом не шагнул в огонь добровольно.

Я оттолкнулась от двери и прошла вглубь номера медленно, будто любое резкое движение могло сломать ту тонкую, опасную конструкцию, на которой я сейчас держалась.

“Максим, не надо.”

“Чего именно не надо?”

“Делать вид, что между нами ничего нет...”

Господи.

Я действительно это сказала.

Не намеком. Не шуткой. Не взглядом, который можно потом списать на игру света.

Сказала.

Вслух.

В гостиничном коридоре.

Своему начальнику.

Мужчине, от одного присутствия которого у меня последние недели воздух в легких ведет себя так, будто это не кислород, а опасная роскошь.

Я села на край кровати, не раздеваясь, и закрыла лицо руками.

Это было безумие.

Нет, не так.

Это было хуже безумия.

Это было взаимное безумие двух взрослых, очень неглупых людей, которые все понимают и потому рискуют сильнее.

Телефон зазвонил так резко, что я вздрогнула всем телом.

Тамара Ильинична.

Я схватила трубку сразу.

— Да?

— Не пугайтесь, — быстро сказала она. — Просто Полина проснулась, плакала, хотела вам голосом пожелать спокойной ночи. Сейчас дам.

Я почувствовала, как что-то внутри мгновенно возвращает меня в нормальную реальность. Резко. До боли.

— Мамочка? — донесся в трубке сонный, всхлипывающий голос Полины. — Ты когда домой?

— Завтра, солнце. Уже завтра.

— А ты точно завтра?

— Точно.

— А ты с кем там?

Вопрос был задан настолько просто, что я почти рассмеялась.

Дети всегда приходят в самую сердцевину.

— С коллегами, малыш.

— С тем дядей, который тебе пишет ночью?

Я застыла.

Господи.

— Что?

— Ну... — Полина сопнула в трубку. — Ты один раз улыбалась на кухне и потом телефон быстро спрятала. Я видела.

Я закрыла глаза.

Даже в пятизвездочном отеле Петербурга, после стратегических переговоров, почти поцелуев и морального самораскопа дети все равно оказываются самой честной инстанцией на свете.

— Поль, это был рабочий вопрос, — сказала я максимально спокойно.

— Угу, — недоверчиво отозвалась она тем особым женским тоном, который у девочек появляется до того, как они научатся читать и который уже означает: “я тебе не совсем верю, но пока маленькая и промолчу”.

— Спи.

— Ты тоже. И пусть дядя тоже спит.

Я фыркнула.

— Хорошо.

Когда разговор закончился, я еще несколько секунд сидела с телефоном в руке и смотрела в темное окно.

Город за стеклом был чужой, влажный, красивый, почти театральный. Петербург вообще умеет выглядеть так, будто все чувства в нем обречены стать чуть трагичнее, чем планировалось.

Я встала, расстегнула пиджак, медленно сняла его и повесила на спинку кресла.

Потом подошла к зеркалу.

И впервые за долгое время посмотрела на себя не как мать, не как бывшую жену, не как специалиста, а просто как на женщину.

Лицо усталое. Да.

Глаза слишком живые. Да.

Рот, который в последнее время чаще сжимается, чем смеется.

Шея, плечи, ключицы — все те части тела, которые мужчина вроде Максима, наверное, замечает сразу и именно потому делает вид, что не замечает вообще.

Я прикоснулась пальцами к собственному отражению, к холодному стеклу.

И вдруг очень ясно поняла одну страшную вещь.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал.

Не абстрактно. Не когда-нибудь потом, когда все станет “правильно”. Не в теории.

Сейчас. По-настоящему. Так, чтобы не осталось ни одной живой части меня, которая могла бы потом врать, будто это была просто рабочая химия.

И эта