Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

— А ночью косить положено?

— При искусственном освещении, обеспечивающем видимость рабочей зоны.

— У меня фара одна.

— Значит, нельзя.

— А в прошлом году мы до двух ночи гребли.

— Значит, в прошлом году было нельзя.

Клюев с задней скамейки поинтересовался, можно ли одному работать в поле, если до соседа три километра, и Ганин ответил, что при работе в отрыве должна быть обеспечена связь или регулярная проверка. Клюева это очень заинтересовало.

— Кем проверка?

— Лицом, назначенным приказом.

— А у нас такого лица нет.

— Значит, нельзя.

— Так у нас всегда так!

— Значит, всегда было нельзя.

Это была лучшая реплика за всё утро, и он произнёс её, ничего не имея в виду.

Гуров всю дорогу молчал.

Он стоял у стены, кузнец, в фартуке, с руками, которые в любой комнате смотрятся отдельно от остального, и заговорил только к концу.

— Ганин.

— Да.

— Пацанам с какого года на технику можно?

— На самоходные машины — с восемнадцати лет, после обучения и проверки знаний. На подсобные и вспомогательные работы — с шестнадцати, с ограничением по времени и по подъёму тяжестей.

Гуров кивнул и больше ничего не сказал.

Пашка, сидевший на скамейке под его рукой, фыркнул и получил по затылку — не всерьёз, а так, для порядка.

Семёныч сидел в самом углу, у окна, и за сорок минут не издал ни звука.

Его в конце и заметили.

— Семёныч, а ты чего молчишь?

Он поднял голову.

— Я расписался.

И опять стал смотреть в окно.

Ганин не смеялся и не злился.

Он записывал.

Он записывал каждый пункт, переспрашивал фамилии и один раз попросил Гнидина повторить, потому что не расслышал инвентарный номер.

Про шнек спросил Дудник.

Дудник у нас комбайнёр, шестнадцатый год, и до сенокоса ему было дела мало, но он сидел с самого начала и ждал своего.

— Ганин. А по жатке будет?

— По жатке инструктаж отдельный, перед уборкой.

— Ну ты скажи сейчас. Забился шнек — что делаю?

— Останавливаете молотилку, глушите двигатель, дожидаетесь полной остановки рабочих органов и очищаете шнек специальным приспособлением.

— Каким приспособлением?

— Крючком.

— А крючок где?

— Крючок должен находиться на комбайне.

Дудник обернулся к залу.

— Мужики, у кого крючок есть?

Тишина, в которой отчётливо было слышно дождь по крыше.

Потом с третьего ряда встал Мишка.

Он встал не спеша, поднял правую руку и растопырил пятерню.

— Вот. — Мишка повернул ладонь к залу. — Крючок. Универсальный. С семьдесят восьмого года на комбайне.

Уголок лёг.

Лёг он весь, целиком, вместе с Сомовым, вместе с Прохоровым, вместе с дедом Мещеряковым, который сидел в первом ряду и хихикал беззвучно, вместе с Гуровым, который стоял у стены. Пашка ржал громче всех и колотил ладонью по скамейке.

Мишка стоял с поднятой рукой и держал паузу, как артист.

— И ничего, — добавил он. — Шестой год.

Ржали ещё минуты полторы.

Ганин ждал.

Он ждал не обиженно, а с той же терпеливостью, с какой ждут, пока проедет поезд, и когда стало тише, он спросил:

— Загорулько Михаил. Вы очищали шнек рукой на работающей молотилке?

— А то.

— Сколько раз?

Мишка подумал.

— Ну сколько. Всегда.

— Спасибо. — Ганин записал.

Мишка сел, очень довольный собой.

Я не смеялся.

Я сидел в четвёртом ряду, у стены, и мне было не смешно, и это было заметно, потому что смеялись все.

Смешно было, между прочим, по-настоящему.

Мишка выдал хорошую шутку — точную, короткую, про то, что все знают, — и я в другой день ржал бы вместе со всеми, потому что шутка честная и потому что рука у Мишки на месте, все пять пальцев, шестой год.

А сидел я и думал про журнал.

В коленкоровой обложке, на столе, слева от папки. Двадцать пять фамилий, двадцать пять подписей, дата, подпись инструктирующего. Он ляжет в шкаф, тот самый, который Ганину выделили под документацию по охране труда, и будет там лежать.

В своей первой жизни я такие журналы вёл сам.

Двадцать восемь лет, четыре склада, автопарк, монтажники. У меня была девочка Оля, инженер по охране труда на полставки, и она носила мне эти журналы на подпись пачками, и я подписывал, не читая, и точно так же перед каждым сезоном сгонял людей в комнату и что-то им говорил, и они смеялись, и я смеялся тоже.

И я прекрасно знал, зачем это нужно.

Это нужно не для того, чтобы никто не сунул руку в шнек. Руку всё равно сунут, потому что так быстрее, а быстрее — это норма, а норма — это деньги. Это нужно для того, чтобы, когда её сунут, в шкафу лежала бумага с его собственной подписью.

Инструктаж не защищает человека.

Он защищает от человека — контору, начальника, того, кто подписал.

Ганин этого не знал.

Он стоял со своей папкой и всерьёз собирался объяснить двадцати пяти мужикам, как не остаться без пальцев, и записывал каждую жалобу отдельно, потому что собирался с ней что-то делать.

А ещё я в этой комнате был единственный, у кого отец подписал такую же бумагу.

В феврале семьдесят третьего, в этой самой мастерской, в двадцати метрах отсюда, ему на грудь опустился ЗИЛ, потому что домкрат тёк с осени и все про это знали. Про домкрат писали в район. Из района ответили, что нарушений не выявлено.

А инструктаж отец проходил. Раз в год, как положено, и расписывался.

Вот поэтому мне и не было смешно.

Никому я этого, само собой, не говорил.

Расписывались в конце, гуськом, у стола.

Расписывались весело: подходили, брали ручку, некоторые расписывались с завитушкой, Твердохлеб расписался и потребовал, чтоб ему дали справку.

Кузьмин расписался третьим и сразу пошёл к двери.

— Николай Егорыч, — окликнул его Ганин.

Кузьмин остановился.

— Я на следующей неделе буду обходить объекты. По списку. Нефтехозяйство у меня четвёртым.

— Обходи.

— Мне понадобится акт последней проверки.

— Найдём.

Он вышел.

Дудник расписался за себя и потянулся расписаться ещё раз, ниже.

— Это за кого?

— За Сорокина. Он в Новосёлово уехал.

— Сорокин на инструктаже не был.

— Ну так он приедет — я ему расскажу.

Ганин прикрыл журнал ладонью.

— Нет.

— Да ладно