Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

есть весь секрет, и он не секрет вовсе: стог должен быть с пузом, шире посередине, чем внизу, чтобы вода с боков уходила и не затекала внутрь. Если сложить его ровным столбом, он к осени пропустит воду и внутри сгниёт, и весной ты откроешь его и получишь чёрную вонючую труху вместо сена, а корову кормить нечем.

Потом он стал вершить.

Вершина — это конус, и его надо свести так, чтобы каждый следующий пласт лежал внахлёст на предыдущий, как черепица. Семёныч свёл её минут за сорок, и когда он кончил, стог стоял метров пяти, ровный, туго набитый, с гладкими боками, и вершина у него была как крыша.

Потом Семёныч съехал по нему на заднице.

Съехал он лихо, как пацан, и внизу его поймали за руки, и он встал, отряхнулся и пошёл к бидону с водой, и тогда все захлопали.

Хлопали недолго и как-то смущённо, потому что у нас так не делают.

Семёныч на это не обернулся.

Веник стоял рядом со мной и смотрел на стог задрав голову.

— Пётр Сергеевич. А на это есть инструкция?

— На что?

— На стогование. Порядок укладки, размеры, требования.

Я подумал.

— Инструкция вон. — Я показал на Семёныча, который в это время пил из ковша, проливая на грудь.

Ганин посмотрел, помолчал, потом всё-таки достал тетрадку и что-то записал.

Вершить стога к двухтысячным перестали совсем: пошли рулоны в плёнке, и это правильно, и быстрее, и не гниёт, — только умения этого не стало вообще ни у кого, и никто не заметил, когда именно оно кончилось.

Ночевать остались на стану.

Оставались не все — баб увезли, — а человек десять: те, кому завтра с четырёх, и Пашка, который упросил отца, и Мишка, которого никто не спрашивал.

Костёр развели у вагончика.

Картошку пекли в углях, и она получилась как всегда: снаружи уголь, внутри сырая, и мы её ели, обжигаясь и вытирая руки о штаны, и она была лучшей картошкой, какую я ел за две жизни.

Речка была в трёхстах метрах.

Купались перед костром, в темноте, с матом и хохотом, и вода была тёплая сверху и ледяная у дна.

Мишка нырнул и вылез с раком.

— Мужики! Смотрите!

— Где взял?

— Под корягой! Их там полно!

Рака пустили по кругу. Рак был средний, злой и цеплялся за всё подряд. Немедленно возник спор о том, можно ли из одного рака сварить что-нибудь осмысленное; Дудник утверждал, что если наловить ведро, то это дело; Прохоров говорил, что раков надо в августе, а сейчас они пустые.

Мишка нырял ещё четыре раза и больше ничего не поймал.

Рака в итоге отпустили, и он ушёл задом, с достоинством, и Мишка ему вслед сказал, чтоб передал своим.

Потом сидели.

Твердохлеб гармонь не привёз, поэтому пели без неё, и пели то, что поют: длинное, протяжное, про то, что кто-то кого-то не дождался. Начинали двое, подхватывали остальные. Пели плохо и с удовольствием.

Мишка рассказал про медведя.

Медведь на этот раз был уже не с телёнка, а «с доброго бычка», и стоял он не за березняком, а прямо на дороге, и Мишка на него посмотрел, а медведь на Мишку.

— И чего?

— И ничего. Разошлись.

— Кто первый ушёл?

Мишка помолчал.

— Он, — уронил Мишка с достоинством.

Санька сидел с краю, у самого огня, и подкладывал.

Он подкладывал по одной палке, аккуратно, и смотрел в костёр, и с ним никто специально не заговаривал, потому что все три недели наговорились.

Один раз Мишка к нему полез.

— Сань. А правда, что там…

— Не.

— Я ж не сказал что.

— Всё равно не.

Мишка нисколько не обиделся и переключился на Дудника.

Дробот у костра произнёс за вечер два слова.

Первое было «дай» — про кружку. Второе было «нет» — когда Мишка предложил ему завтра поменяться местами.

Пашку в тот день впервые поставили работать всерьёз.

Его определили на стог, подавальщиком, к Семёнычу, и он отстоял там два часа рядом со взрослыми мужиками и не сдох, хотя работа на стогу — это вилы над головой, пыль, труха и жара, и там взрослые к концу шатаются.

Он весь вечер потом ходил как надутый.

Он старался не показывать, что доволен, и от этого было ещё виднее, и Гуров на него один раз посмотрел так, как отцы смотрят, когда никто не видит.

У костра я ему налил.

Налил я ему чаю, а не того, о чём он подумал, и он сначала расстроился, а потом ничего.

— Ну. С почином.

И протянул руку.

Он её пожал — обеими сразу не сообразил, схватил одной, крепко, по-взрослому, — и уши у него в свете костра стали совсем тёмные.

И в эту секунду у меня в голове шевельнулось.

Не мысль. Не картинка. Что-то мелкое и быстрое, вроде того чувства, когда заходишь в комнату и на пороге забываешь зачем: я держал его ладонь в своей и совершенно точно знал, что с этой рукой что-то не так, — и не мог сказать что, и через полсекунды это ушло.

Я потряс головой и полез за папиросами.

— Дядь Петь, а ты во сколько встаёшь?

— В четыре.

— А я в четыре не могу.

— Сможешь.

Мишка тут же вклинился и стал рассказывать, как он однажды проспал сутки, и рассказывал он это минут двадцать, и все слушали, потому что было поздно и никому не хотелось вставать и идти спать.

Спали в вагончике и на сене.

Я лёг на сене, снаружи, потому что в вагончике духота и храпит Дудник.

Ночь была тёплая, и было слышно речку, и коростель драл своё в кустах без остановки часов до трёх, и комары ходили тучей, но на сене, если зарыться, они не достают.

Я лежал и смотрел вверх.

Звёзд было столько, сколько бывает только тут и только в июле, и Млечный Путь стоял поперёк неба совершенно отчётливо, как на картинке, и я минут десять его разглядывал и думал, что за тридцать лет городской жизни я его видел раза три.

Никаких мыслей у меня в тот вечер не было.

Это, наверное, самое главное, что я могу про тот июль сказать: у меня в голове не было ни одной мысли. Ни про партию, ни про Крайнова, ни про то, что я в июне выговорил матери