Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

и тогда в общении Ленина проявлялось нечто отличное от того, что утверждает Горький. В сентябре 1913 года, узнав, что Горький болеет, Ленин писал ему: «То, что Вы пишете о своей болезни, меня страшно тревожит. Хорошо ли Вы поступаете, живя без леченья на Капри… Я страшно боюсь, что это повредит здоровью и подорвет Вашу работоспособность… Право, съездите-ка Вы к первоклассному врачу в Швейцарии или в Германии, – позаймитесь месяца два с е р ь е з н ы м лечением в хорошем санатории. А то расхищать зря казенное имущество, т. е. хворать и подрывать свою работоспособность – вещь, недопустимая во всех отношениях» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 210–211).

Если бы Ленин не считал Горького ценным «казенным», то есть принадлежащим революции имуществом, если бы Горький не писал полезных, нужных для революции произведений, он, конечно, им не интересовался бы и ему не пришло бы в голову в Лондоне шарить рукой в постели Горького, узнавая, не сыро ли в ней белье. Не отпустил бы он ему в 1921 году и иностранной валюты, если бы не рассчитывал на пользу, могущую быть оказанной за границей писателем, к слову которого прислушивались. Заботливости Ленина о некоторых товарищах, и, в частности, о Горьком, последний придал такое обобщенное, искаженное представление и толкование, сделал такой фальшивый вывод, что в цитированном пассаже Ленин превратился в не-Ленина.

Попробуем выпрямить искажение:

Ленин с детских лет был «командиром». С 1890 года за ним и около него уже целая политическая свита. В течение своей жизни он был в хороших отношениях по меньшей мере с сотней лиц, но только с двумя – с Мартовым и Кржижановским – на очень короткое время был на «ты»[757]. Вне политического и теоретического единомыслия, вне деловых отношений у него ни с кем, кроме родных, особенно с сестрой Маняшей, не было прочного душевного, эмоционального контакта. Строжайшее правило, которое сформулировал себе Ленин осенью 1900 года, после глубоко потрясшего его столкновения с Плехановым: «…надо ко всем людям относиться без сентиментальности, надо держать камень за пазухой»[758] – осталось у него на всю жизнь. Он всегда был настороже. Всегда недоверчив. Всегда с опаской следил, нет ли у его окружения, его товарищей каких-либо уклонов от системы идей, им разделявшихся. Его ожесточенная борьба на II съезде партии в 1903 году за такой, казалось бы, пустяк, как «параграф 1‐й» устава партии (определение о принадлежности к партии), не может быть понята, если не знать, что он хотел в формах организации установить «осадное положение» (его слова), не позволяющее проявляться в партии никаким уклонам.

Несмотря на его глубочайшее недоверие к людям, к нему тянулась масса людей: он, несомненно, обладал неким таинственным магнитом. Бухарин даже говорит – «исключительным обаянием».

После Октября 1917 года за этим притяжением к Ленину – если в нем покопаться поглубже – стояло чувство благодарности к тому, кто вытащил из низов наверх тысячи самых маленьких людей и в качестве членов господствующей партии поставил на важные посты управления государством.

Расходясь с кем-либо теоретически и политически, Ленин обычно порывал с ним всякие личные отношения. «Все, уходящие от марксизма, мои враги, руку им я не подаю и с филистимлянами за один стол не сажусь»[759], – сказал он мне в конце нашей последней встречи.

Моральными качествами своих товарищей Ленин никогда не интересовался. Кржижановский рассказывает, что в Сибири, когда в присутствии Ленина о ком-нибудь говорили: «он хороший человек», Ленин всегда насмешливо спрашивал: «А ну-ка скажите, что такое хороший человек?..» По словам того же Кржижановского, он с полнейшим равнодушием относился к указанию, что «то или иное лицо грешит по части личной добродетели, нарушая ту или иную заповедь праотца Моисея». Ленин в таких случаях – я это слышал от него – говорил: «Это меня не касается, это Privatsache»[760], или «на это я смотрю сквозь пальцы».

Относясь индифферентно к морали, Ленин под «хорошим человеком» разумел выдержанного марксиста, ценного, на взгляд Ленина, партийца, революционного боеспособного человека, очень полезного его партии, а потом, после 1917 года, нужного и полезного руководимому Лениным государству.

В 1914 году, в бытность Ленина в Кракове, откуда он руководил большевистской фракцией в Государственной думе и партийной петербургской прессой, к нему приехал большевик Самойлов, депутат IV Думы. Ленин, видевший его впервые, но считавший его полезным «винтиком» в машине революции, «партийным имуществом», узнав, что Самойлов болен, счел необходимым послать его лечиться в Берн. И давая жившим в Берне большевикам наказ оказать всякую помощь Самойлову, не владевшему ни одним иностранным языком, Ленин весьма серьезно писал: «Видимо, надо свозить Самойлова к лучшему нервному врачу и перевести в санаторий, где бы был систематический уход и присмотр.

Сделайте это, пожалуйста. Не стесняйтесь расходами на телефон и поездки: в случае надобности мы все это покроем, ибо во что бы то ни стало надо к осени поставить Самойлова на ноги» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 283).

Заботой о Самойлове руководили не какие-либо сентиментальные чувства, не особое сочувствие к данному лицу, не импульс дружбы или симпатии (Самойлова он не знал), а чисто утилитарная оценка с точки зрения пользы партии. Он считал, что речи Самойлова в Государственной думе по конспекту Ленина очень полезны. По этой причине – и только по этой – Самойлов почитался ценным «партийным имуществом», и его нужно беречь, охранять, делать «репарации», в данном случае в форме лечения.

Такой подход к людям, разумеется, не исчез у Ленина, когда он стал у власти и в качестве правителя страны познал острую нужду в исполнителях, способных со знанием, умением, пользой обслужить во всех областях Советское государство. Раз коммунистическая партия стала господствующей, из ее рядов, по взглядам Ленина, и нужно было выбирать людей на различные ответственные и командные посты.

При выборе этих лиц Ленин, естественно, вспоминал тех, кого близко знал в тюрьме, в ссылке, в эмиграции, по партийным съездам, по партийной переписке. Вместе с тем он очень скептически относился к их деловитости, знанию практической жизни, умению управлять государственными делами. На XI съезде партии 27 марта 1922 года Ленин с сарказмом говорил: «Вопрос в том, что ответственный коммунист – и лучший, и заведомо честный, и преданный, который каторгу выносил и смерти не боялся, – торговли вести не умеет, потому что он не делец, этому не учился и не хочет учиться и не понимает, что с азов должен учиться. Он, коммунист, революционер, сделавший величайшую в мире революцию, он, на которого смотрит если не сорок пирамид, то сорок европейских стран, с надеждой на избавление от капитализма, – он должен учиться от рядового приказчика, который бегал в лабазе десять лет, который это дело знает, а он, ответственный коммунист и преданный революционер, не только этого не