Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

знает, но даже не знает и того, что этого не знает… У нас 18 наркоматов, из них не менее 15‐ти – никуда не годны, – найти везде хороших наркомов нельзя…»[761]

Не менее грустную картину наблюдал Ленин и в промышленности, где беспартийным специалистам приходилось работать под началом таких горе-руководителей: «Коммунист, не доказавший своего умения объединять и скромно направлять работу специалистов, входя в суть дела, изучая его детально, такой коммунист часто вреден. Таких коммунистов у нас много, и я бы их отдал дюжинами за одного добросовестно изучающего свое дело и знающего буржуазного спеца»[762].

А.Д. Цурюпа, бывший вместе с Рыковым и Каменевым главным помощником Ленина в последние годы его жизни, часто болел и все-таки продолжал работать. Ленин, видя, что такая работа через силу не может продолжаться и, расстраивая ход дела, окончательно выведет из строя этого ценнейшего работника, прислал ему следующую записку: «Дорогой Александр Дмитриевич! Вы становитесь совершенно невозможны в обращении с казенным имуществом.

Предписание: три недели лечиться!..

Ей-ей, непростительно зря швыряться слабым здоровьем. Надо выправиться!»[763]

Термин на протяжении лет меняется: удостаивающееся внимания лицо называется то «партийным имуществом», то «казенным имуществом», но суть отношения к человеку остается одной и той же. Не нужно апеллировать к товарищеским чувствам или сочувствию к болеющему человеку, раз забота о нем диктуется в глазах Ленина гораздо более важным мотивом: Цурюпа[764] – ценное казенное имущество, беречь его командует raison d’État[765], польза «пролетарского государства», огромная нужда в добросовестных, умеющих, знающих свое дело начальниках, руководителях. Ленин относился к своим помощникам именно с «заботливостью, которая свойственна умному хозяину в его отношении к честным и умелым работникам».

Нельзя понять, почему Горький отрицает этот бесспорный факт, снабжает Ленина фальшивыми чертами вроде «женской заботливости», которую можно ему приписать только ради насмешки. Если эта фальшь продиктована не какой-либо целью и дипломатией, а идет просто от непонимания, тогда следует вывести, что Горький прошел мимо одной из самых существенных и оригинальных черт духовного существа Ленина. Он не понял, что, смотря на Самойлова, Цурюпу и многих других как на партийное, казенное имущество, подлежащее бережению и заботам, Ленин, с той же утилитарной и потусторонней точки зрения и с теми же практическими выводами смотрел и на самого себя: он тоже был партийным, казенным имуществом, притом самым ценным из всех подобных имуществ, принадлежащих коллективу. В этом пункте грубейшая утилитарная самооценка Ленина переплеталась с грубо атеистической по внешним признакам, а по своей натуре религиозной верой в свою предназначенность – быть орудием свершения великих исторических целей.

Понять до конца Ленина – далеко не простая вещь. Он гораздо сложнее, противоречивее, чем это видно из биографий его хулителей и тем более его казенных хвалителей.

Советский поэт Н. Полетаев в одном из своих стихотворений утверждал, что никому до сих пор не удалось дать, нарисовать, написать настоящий «портрет» Ленина:

Портретов Ленина не видно:Похожих не было и нет.Века уж дорисуют, видно,Недорисованный портрет.

Те, кто, не полагаясь на века (надежда плохая!), хотели бы ныне дорисовать «недорисованный» портрет, должны – при анализе Ленина, его политики, поведения, рефлексов жизни – ни на минуту не забывать, что у него «две души». Все зависело от того, какая из душ в какой области в тот или иной момент брала верх. В одной душе Ленина – хилиазм, революционный раж, свирепость, иллюзионизм, безграничная сектантская нетерпимость, отрицание допустимости каких-либо компромиссов, желание, ни с чем не считаясь, не осматриваясь по сторонам, прямо, кроваво, беспощадно идти к поставленной цели. В другой душе – осторожность, практический нюх, конформизм, хитрость, большая расчетливость, способность с помощью далеко идущих компромиссов и комбинаций гибко приспособляться к требованиям изменяющейся жизни. Кажущееся чисто механическим соединением в одном и том же человеке двух взаимоотрицающих друг друга душ не делает личность цельной, она представляется двоящейся. Однако, будь у Ленина только одна, например первая, душа, не будь у него духа компромисса, практической зрячести, умения различать, что можно, чего нельзя, в России после 1920 года не был бы введен нэп – эксперимент огромного социального значения и исторической поучительности. Этот эксперимент не дал всего, что мог и должен был дать, только потому, что почти немедленно после смерти Ленина начал уничтожаться ничему не научившимися людьми вроде Троцкого и таким азиатом, как Сталин.

Жизнь Ленина была борьбой двух начал – утопизма и реализма. В последние годы его жизни реализм явно оседлывал и побеждал утопизм, и одним из интересных начальных проявлений этой победы является следующая декларация Ленина в 1921 году:

«Для настоящего революционера самой большой опасностью, – может быть, даже единственной опасностью, – является преувеличение революционности, забвение граней и условий уместного и успешного применения революционных приемов. Настоящие революционеры на этом больше всего ломали себе шею, когда начинали писать “революцию” с большой буквы, возводить “революцию” в нечто почти божественное, терять голову, терять способность самым хладнокровным и трезвым образом соображать, взвешивать, проверять, в какой момент, при каких обстоятельствах, в какой области действия надо уметь действовать по-революционному и в какой момент, при каких обстоятельствах и в какой области действия надо уметь перейти к действию реформистскому. Настоящие революционеры погибнут (в смысле не внешнего поражения, а внутреннего провала их дела) лишь в том случае, – но погибнут наверняка в том случае, – если потеряют трезвость и вздумают, будто “великая победоносная мировая” революция обязательно все и всякие задачи при всех обстоятельствах во всех областях действия может и должна решать по-революционному»[766].

* * *

Если собранный в нашей книге материал поможет любознательному читателю ближе узнать «малознакомого» Ленина, а честному художнику даст возможность завершить до сих пор «недорисованный портрет» его, воссоздав правдивый, а не приукрашенный образ этой гигантской исторической фигуры, – следовательно, автор писал книгу не напрасно.