Антология фантастики и фэнтези-80. Компиляция. Книги 1-12 - Антон Витальевич Демченко

Ничего-ничего. Так думает весь наш лагерь. Стоп! Как ты сказал?!

— Она знает, что ты — не Робин, но все равно… с тобой?

Наверное, мои глаза выдали меня. Чувствую, как в уголках собирается крупная слеза. Стараясь не подать вида, я смахнул ее с лица, словно отогнал муху, но, должно быть, неосторожно. Он подошел ко мне и вдруг обнял за плечи, начиная что-то объяснять:

— Слушать, я не иметь обещать ты Альгейду. Она так решать, она иметь право решать. Но пусть мы быть друзья. Я не стать убивать тебя, если Альгейда решить по-другому. Если ты уметь отбить ее у я — отбить!

У меня от его слов даже рот открылся! Мерзавец! Подлец! Да как он смеет?!!

— Ты ее не любишь. Ты не должен быть с ней! — я схватился за меч, готовясь выдернуть его и пронзить этого негодяя! Пусть больше он не причинит боли и горя. Никому…

Но Робин и не думает отступать:

— Ты не понимать. Я любить Альгейда с так сила, что если с ты она быть счастье много, чем с я мало — пусть идти к ты! Если с ты счастья много, а с я — мало, пусть с ты!

Как это? А-а-а… Не может быть!.. Так не бывает!!!

Я опустил глаза. У меня не укладывалось это в голове. Не может такого быть. Я не правильно его понял…

— Ты сейчас сказал правду? — Голос предательски задрожал. — Ты любишь ее так, что ради ее счастья готов ее отпустить? Верно? — Он кивает. — Послушай, Рьмэн, ведь ты, наверное, еще не знаешь, что я — не из вилланов. Я сын и наследник сэра Ли из Вирисдэля. Я убил на поединке Франсуа Тайбуа. Племянника Гая Гисборна, знатного норманна. Люди Гисборна набросились на меня и посадили в тюрьму. Ночью мне удалось бежать, и вот уже год, как я здесь. В манор моего отца мне возвращаться нельзя — меня там сразу же схватят. Вот и брожу с молодцами старого Хэба…

— А ты дружить с настоящий бывший Робин?

Я слегка замялся. Ладно. Придется рассказать, ведь все равно узнает:

— Извини, Рьмэн Гудкхой, но… Нет, клянусь святым Климентом! Я не был его другом, как он не был моим! Он был дерзок, он с самого начала предлагал меня повесить, и потом Альгейда…

И я сбиваюсь и опять опускаю глаза. Наверное, стоило было бы уйти, чтобы не позориться, но что-то тянуло меня к этому Рьмэну.

— Я хотеть быть ты друг, Энгельрик. Ты хотеть быть я друг?

Он протягивает мне руку. Странный жест. Древний жест. Один монах, который пытался научить меня грамоте, рассказывал, что в древности, предлагая дружить или просто здороваясь, люди протягивали вперед правую руку, показывая, что в ней нет оружия. Откуда же ты, Рьмэн Гудкхой? Я прижимаю его руку к своему лбу, как принято у нас, благородных саксов, кладу ему свою правую руку на лоб и быстрой скороговоркой произношу старинную формулу дружбы, добавив в нее своего святого покровителя:

— Клянусь святым Климентом, я буду тебе верным другом Рьмэн Гудкхой! И никогда не возжелаю ничего твоего, кроме того, что ты разрешишь мне возжелать! Отныне, я — твое плечо, Рьмэн Гудкхой! Будь уверен во мне!

— И ты верить я. Я нет предать, нет бросить, нет оставить один ты. А если ты уметь дать Альгейда много счастья, чем я, и она быть с ты — пусть быть так!

Мы еще долго клялись друг дружке в вечной дружбе. А на следующий день я уже тренировал парней и общался с Робином на равных. Все-таки он настоящий Роб, а не та сволочь, которую, должно быть, уже расклевали виселичные вороны. Он не умел любить так, как Рьмэн.

И все те шутки про дьявольщину я стараюсь пресекать. Он не продавал душу, а умножил ее в себе.

Господи, помилуй его, ибо он добрый человек и явно благородного рода. Пресвятая Дева Мария, храни его, нашего Робина Гудкхоу.

Глава 7

О том, что крепости, которых не могли бы взять большевики, встречаются крайне редко

Прошло еще месяца полтора — честно говоря, я сбился со счета дней после того, как оставил свой «Ролекс» в рюкзаке и он встал, — так вот по прошествии примерно полутора месяцев я решил, что пора нам на первую вылазку. Серьезную. Не пощипать купца на большой дороге, а всерьез, на чей-нибудь манор. Взять замок штурмом нам, ясен перец, не светит, но хоть посмотреть наяву, полюбопытствовать на тему слабых мест, да и попытаться прищучить какого-нибудь сёра — пусть не самого, так дружину ему подсократить.

За полтора месяца в нашем отряде произошли изменения. Десяток голодранцев, не вынеся тягот крутой армейской жизни, сдернули в неизвестном направлении. Да и скатертью дорога, уроды! Я из вас людей делал, а не хотите — так и подыхайте уродами. Зато остальные поднатаскались, подучились, подтянулись — в общем, если еще не готовые солдаты, то уж как минимум — «черпаки»[47].

Кстати, и с оружием в отряде ситуация улучшилась. Теперь у нас имеется сорок настоящих боевых копий, с которыми умеют обращаться все бойцы; двадцать три окованных железными полосами дубины — серьезное, кстати, оружие, если в умелых руках; пятнадцать настоящих боевых топоров на длиннющих — метра в полтора — древках; две алебарды и целых девять мечей, не считая трофейного ятагана, который я оставил себе. Оказалось, что тут самое дорогое оружие — меч. Он один стоит чуть ли не как все наши топоры, алебарды и копья, вместе взятые.

Поначалу меня это поразило. Энгельрик поведал мне как-то на досуге, что сделать, к примеру, хорошее копье — ой-ой-ой, сколько возни! Деревяшку из ясеня чуть не три года выдерживают, да еще клей варят и жилы… Вещь-то вроде не из дешевых быть должна. А оказалось, что меч еще дороже. Много дороже. Тут со сталью какие-то проблемы, а потому меч — сильно дорогой. Очень сильно…

Все остальное оружие, если не считать двух хороших луков, доброго слова не стоит. Простые дубинки, какие-то ножи, примитивные луки — вот, собственно, и все. А байда у нас здоровая — без малого шесть десятков рыл. Два взвода отдай и не греши.

Первое и главное, что я провел в нашей бан… хм, а, пожалуй, теперь уже и не банде, не шайке какой-нибудь, а самом настоящем отряде, — разделил вверенное мне подразделение на два взвода. Теперь у меня два взводных: Энгельрик