Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский

роль Вышневского в «Доходном месте», просил взять себе на память о нем псевдоним Вишневский, вместо настоящей фамилии моей Вишневецкий. Я исполнил просьбу, и мы за бутылкой вина хоронили Вишневецкого, чтобы сейчас же приступить к чествованию народившегося Вишневского.

Повторялась вечная борьба между «отцами и детьми». Отец требовал, чтобы я ехал в университет для поступления на юридический факультет (одно время я сильно увлекался судебными процессами и речами адвокатов), а мои друзья и поклонники отговаривали меня.

Я колебался, не зная, что делать. Как любителя, пользовавшегося определенным успехом, меня часто приглашали артисты местной труппы участвовать в их бенефисах. Я охотно принимал эти приглашения, стремясь усвоить тот необходимый опыт артиста, который дается, помимо работы над собой, еще долгим пребыванием на сцене.

В последний зимний сезон, когда мне предстояло получить аттестат зрелости, приехали на гастроли два известнейших в то, время артиста — Иванов-Козельский и Андреев-Бурлак. Эти два человека решили мою судьбу.

Они видели меня в нескольких ролях и после Жадова в «Доходном месте» очень уговаривали поступить на сцену. В результате многочисленных с ними бесед, я окончательно решил итти в театр. Долго мне пришлось скрывать свои намерения от покойного отца, который непременно хотел видеть меня юристом.

Я уже говорил, что часто посещал суды, увлекался речами адвокатов, сложными и громкими процессами. Я слышал всех русских знаменитых ораторов: Плевако, Пассовера, Урусова, Карабчевского и др. Они приезжали в Таганрогский Окружной суд для участия в крупных процессах. И вот на одном из таких процессов, который продолжался около двух недель, я познакомился с Карабчевским, который был тоже большой любитель театра.

Я пригласил его на один из парадных любительских спектаклей, чтобы он посмотрел меня на сцене. Как сейчас помню знаменательный для меня вечер, после окончания спектакля. От его восторженных похвал у меня закружилась голова, явилась вера в свои силы, а вместе с тем и надежда на будущее.

Мне шел 21-й год. Обстоятельства складывались таким образом, что, в случае поступления на сцену, мне нужно было предварительно отбывать воинскую повинность, а университет давал отсрочку. Я не буду говорить о страданиях, которые невольно причинил отцу своим решением, не буду вспоминать свои бессонные ночи. Молодость решительна, и порывы ее безрассудны.

Получив аттестат зрелости, я моментально поступил вольноопределяющимся по первому разряду. На 4-й месяц я был произведен в унтер-офицеры и назначен в школу для обучения грамоте молодых солдат. Посвящая занятиям 2–3 часа, остальное свободное от службы время я отдавал драматическому кружку, где продолжал участие в спектаклях.

Приближался срок окончания военной службы. В это время приехал в Таганрог один южный провинциальный антрепренер, Г. К. Невский, и, увидев меня на сцене, сейчас же пригласил в труппу на летний сезон на амплуа первых любовников. Этот Невский еще жив, и судьба привела меня встретиться с ним летом 1927 г. в Ессентуках и провести вместе курс лечения.

Помню первый мой дебют в пьесе «Испорченная жизнь», потом «Чародейку» и, наконец, самую эффектную и трескучую роль Зеленого в «Соколах и воронах» Сумбатова и Немировича-Данченко.

После этого обо мне стали писать и говорить, как об актере с будущим. Я начал получать приглашения: сначала в Екатеринослав и Харьков, потом в Одессу, затем в Саратов и т. д.

Так кончалась моя Таганрогская жизнь.

Чехов-гимназист

В Таганроге я был близок с семейством Чеховых. Иван Павлович (младший, впоследствии учитель) был моим одноклассником. Мы с ним сидели на одной парте. Антон Павлович был на год или на два старше. Самый старший из братьев, Александр Павлович (впоследствии писатель А. Седой), был моим репетитором.

Александр Павлович жил в квартире директора Рейтлингера. Он был домашним репетитором его сына. Директор преподавал латинский язык, и мы часто прибегали к содействию Александра Павловича, чтобы разведать заранее экзаменационную тему или, в случае грозных «экстемпоралий», выкрасть с его помощью из директорского кабинета классную работу, подменив ее написанной дома.

Среди гимназических преподавателей особенной свирепостью отличался чех Урбан, преподаватель греческого языка. Поступив к нам в гимназию, он стал переводить обратно в низшие классы. Экстернов совсем не допускал к экзаменам. Однажды, когда я осмелился завести с ним на перемене разговор о бесполезности греческого языка, он отправил меня на три дня в карцер. Несколько смельчаков решили его «взорвать». Случайно его не было дома, когда произошел взрыв, а то он мог бы серьезно поплатиться. В этом опасном предприятии все мы принимали посильное участие. У меня после этого даже делали обыск. Но в конце концов историю как то замяли.

Был еще словесник Караман, преподававший одновременно и в женской гимназии. Мы лазили к нему в пальто и доставали оттуда стишки, которые подсовывали ему гимназистки, в роде следующих:

Караман, Караман,

Посажу тебя в карман.

Тут же следовала остроумная реплика самого педагога, уже в прозе: «Тогда в кармане у вас будет больше ума, чем в голове».

Чудаческие черты таганрогских учителей нашли себе применение в произведениях Антона Павловича. Позднее, играя Кулыгина в «Трех сестрах», я как то спросил Антона Павловича, зачем это нужно, чтобы Кулыгин в последнем акте являлся со сбритыми усами.

— Послюшьте, — отвечал Антон Павлович, — вы же помните Виноградова!

Тогда я сразу сообразил, в чем тут дело. Виноградов, Василий Ксенофонтович, преподавал, как и Кулыгин, латинский и русский язык. Он носил бородку и усы. И вдруг приходит в класс со сбритыми усами. Это вызвало среди учеников большой переполох. На перемене оживленно толковали об этом происшествии, высказывали различные предположения. Явился к нам Антон Павлович и весело сообщил:

— Сейчас артист Соловцов увез жену нашего гимназического учителя Старова, а Виноградов назначен инспектором и получил Станислава. Послюшьте же (у него и тогда уже была эта манера говорить), послюшьте, ведь есть же приказ.

Действительно, так оно и оказалось. Антон Павлович умел и тогда подмечать комические черточки обывательщины.

Помню тогдашний внешний облик Чехова: несходившийся по бортам гимназический мундир и какого нибудь неожиданного цвета брюки. От начальства ему постоянно влетало за несоблюдение формы, но он упорствовал в своих вольностях.

— Чехов, будете в карцере! — пригрозил ему как то директор, увидев его в клетчатых панталонах.

— Да у меня ж брюки украли, — убедительно оправдывался Чехов.

Я потом спросил у него, вправду ли у него украли брюки.

— Да ну его! — отвечал он. — Конечно, выдумал, чтоб только отстал.

Другой раз директор потребовал, чтобы Чехов носил ранец, как полагается, на спине, а не подмышкой.

— Я от него удеру в Австралию, — говорил мне по этому