Плата за жизнь - Игорь Александрович Дедков

И невозможно уже отрешиться от этого взгляда — из темной глубины сарая, из-за оконной за­навески, со дна ямы, и потому, сколько ни примеривайся к шарящим скорым глазам Тупиги, все равно видишь его непрестанно с той, твоей настоящей, настороженно жду­щей, отчаявшейся, беспомощной стороны...

Глазами убийц вроде бы смотрим, а на самом деле глазами убиваемых. Словно мы должны досмотреть то, что не досмотрели они, тысяча восемьсот жителей бело­русского села Борки. И понять наконец то, что они не успели и не смогли понять. И назвать все случившееся своими именами.

Впрочем, другой взгляд есть. Взгляд той молодой женщины, что лежит в яме поверх всех; ее убьют, добьют последней; Тупиге все кажется, что ее рука норовит на­тянуть на колени подол платья. Но это не взгляд скорее, а голос. Женщина спит, она в том спасительном состоя­нии, когда жизнь человеческая замирает, погружается в себя, потому что больше невмочь видеть и слышать. (О таком сне есть свидетельства в книге «Я из огненной деревни».) Голос этой женщины — голос убиваемой жиз­ни, голос от всех и за всех. В той ужасной реальности он не был слышен, как не были слышны все другие такие же смолкающие навсегда голоса. Так не слышны обычно все главные человеческие «монологи»; о них догадывает­ся, их слышит, им находит выход и форму только худож­ник.

Этот женский голос был необходим писателю, и нуж­но было догадываться и сознавать, сколь мучительно, непреодолимо условны в этом случае все слова, и все-таки — наперекор этому сознанию — надо было расслы­шать, найти, произнести эти слова и сберечь до самого конца повести, чтобы все звучащие в ней голоса злодей­ства, сто раз себя оправдавшие, сто раз себя пожалев­шие, не могли пересилить, заслонить, отринуть самой сути происходящего: убийства жизни.

Женщина спит, и странный этот сон — между двумя выстрелами — обволакивает собой маленький мир ее от­дельной жизни. Там внутри — все в радостных или тре­вожных ощущениях, предчувствиях, догадках, опасениях, там — все живое, все таинственно и свободно длящееся и переходящее одно в другое. Вот мать, отец, муж, вот она сама, была девочка, а уже женщина, и внутри нее — еще жизнь под «необъятным куполом ее сердца»...

Для Адамовича смерть этой женщины — крушение це­лой вселенной: «В жуткой, небывалой тишине шести­месячная жизнь беззвучно закричала от ужаса и оди­ночества. Купол стремительно понесся вниз, в один миг вселенная сжалась в комочек и тут же провалилась в него, увлекая и его в небытие...»

Если мучиться, то мучиться до конца: и за этого, неродившегося, шестимесячного, мучиться тоже. Достоев­ский, наверное, это бы понял.

С точки зрения исторического персонажа, чьими из­лияниями начата и закончена повесть, все это — сенти­ментальная чушь. Человек как вселенная — это могли выдумать только «плакальщики гуманисты, многие века эксплуатировавшие низменные чувства жалости, состра­дания».

«Космогония», в которую верит исторический персо­наж, исходит из глубочайшего презрения к человеку. Из убеждения, что человек ничтожен, беспомощен и навсе­гда несвободен. Те Могущества, что с высоты Тибета на­блюдают за миром и ждут своего часа, нуждаются в из­бранных и посвященных, в «новых людях», в «художни­ках действия», чтобы очистить и возродить человечество. Внедряемый миропорядок основан на строжайшем иерар­хическом принципе. Счет «новым людям» ведется сверху, от вершины, и недолго; далее, ниже, — бессчетная, ки­шащая, «термитоподобная» человеческая масса...

Возможно, «исторический персонаж» воображал что-нибудь подобное и мнил себя Избранным [1]. Возможно также, что он воображал что-нибудь попроще. Но сво­дилось это неизменно к одному и тому же: к упразднению всякой человеческой жизни, которую он сочтет испорчен­ной, грязной, больной, вредной, мелкой, другой!

Исторический персонаж, по имени Адольф Гитлер, присутствует в повести на правах источника заразы. Или одного из источников. Зараза искала, искала и нашла, где и через кого прорваться.

Нет ничего опаснее, заразнее, говорит нам повесть Адамовича, чем идея господского, бесцеремонного обра­щения с жизнью и человеком. Нет ничего извращеннее, чем миропорядок, построенный на этой идее.

Человеческая вселенная, по Адамовичу, растет и стро­ится снизу, как вселенная жизни. Она начинается со все­ленной каждого человека, и никакой Тибет, никакие Из­бранные на любых широтах не имеют на нее прав. Обре­ченность «художников действия» и их подручных в том, что они покушаются на жизнь. Но побеждающей в конце концов жизни эти покушения обходятся дорого. Нестер­пимо дорого.

Разумеется, все это — отвлеченности, абстракции, но повесть выводит к ним, заставляет о них думать; хорошо известно, что многое в жизни зависит от того, какие имен­но отвлеченности хорошо усвоены и управляют людьми.

В повести космогонические и прочие умозрения — услада «исторического персонажа» и его чуткого едино­мышленника Дирлевангера. Чем ниже, чем ближе к зем­ле, тем отвлеченностей меньше; одна практическая жизнь, целеустремленное выполнение приказов, работа.

А работа такова: вот деревня Борки, состоящая из семи поселков; в ней много жителей, но никто из них не должен остаться в живых...

И ничего не надо выдумывать; и не прослывешь сочи­нителем ужасов и кошмаров; все это случилось такого-то числа такого-то года, и вот документы: кто куда пошел и что кому сказал... И все имена известны, и все биогра­фии, и цвет волос, и форма носа, и как в тех работниках оказался, и насколько старательно трудился — все изве­стно. И еще известно, что виноваты во всем фашизм и война.

Неизвестно и нужно попробовать понять, почему ни­кто из тех работников, к примеру, не засыпал? Почему их глаза не отказывались смотреть, уши — слышать, ноги — ходить, ум — действовать? И как справлялась с этой кровавой работой их мысль, или мысли уже никакой там не было и было что-то другое? И что происходило с тем, что мы упрямо называем душой, надеясь на ее свет и тепло? Или это какая-то новая порода людей была на­скоро выведена и опробована в деле?

Фашизм фашизмом, но бежал с канистрой бензина вдоль отчаянно кричавшего запертого сарая и плескал, плескал на бревна живой конкретный человек, и билось в нем сердце и что-то поделывала душа. И было, значит, ему в эти мгновения отчетливо ясно, что есть на свете нечто более важное, чем эти заживо сжигаемые челове­ческие жизни. И он этому важному служил.

Чему? Ответ несложный; как и другие вокруг, он отра­батывал право на продолжение собственной жизни. Пре­выше всего для него оказалась его жизнь.

Писатель не удивляется тому, что люди высоко ценят собственную жизнь. Его потрясает иное: как обесценена в их глазах другая жизнь! Не всякая другая, не на­чальника же их, штурмбаннфюрера, а непременно чья-нибудь беспомощная и беззащитная.

Как же это