Старость - Симона де Бовуар

В своем остракизме мы заходим настолько далеко, что поворачиваем его против нас самих; мы не согласны признать себя в стариках, которыми станем: «Из всех реальностей жизни, быть может, мы дольше всего сохраняем абстрактное представление [о старости]», — справедливо заключил Пруст. Все люди смертны, и они задумываются над этим. Многие из них стареют, но почти никто не размышляет об этой перемене до прихода старости. Хотя нет ничего более стоящего нашего ожидания, чем старость, и нет ничего более неожиданного. Молодые люди, особенно девушки, редко заглядывают в будущее дальше 60 лет. Кто-то говорит: «Мне так далеко не забраться, я умру прежде». Другие даже заявляют: «Я уж лучше убью себя». Взрослый человек ведет себя так, будто никогда не состарится. Труженик нередко впадает в ступор перед уходом на пенсию. Дата была предопределена загодя и ему известна, по идее, он бы должен подготовиться. Факт тот, что — если только такие люди не глубоко политизированы — знание это до последнего момента будет оставаться для них расплывчатым.

Когда сей день настает, и даже по мере нашего к нему приближения, старость зачастую оказывается предпочтительнее смерти. На расстоянии, однако, смерть мы представляем более отчетливо, чем старость. Смерть — угрожающая нам в любом возрасте часть непосредственной действительности; иногда мы соприкасаемся с ней; порой она ужасает нас. При этом мы не стареем в одно мгновение: будучи молодыми или находясь в расцвете сил, мы, подобно Будде, не думаем о том, что когда-нибудь столкнемся со старостью: она так далека, что сливается в наших глазах с вечностью; это туманное грядущее кажется нам нереальным. А смерть, в свою очередь, воспринимается как ничто; можно испытывать метафизическое головокружение от сопровождающего ее небытия, но в определенном смысле оно успокаивает, оно не создает проблем. «Меня больше не будет» — в этой пустоте я сохраню свою идентичность[5]. Полагать себя в 20 или в 40 лет будущим стариком — значит думать о себе как о ком-то другом. Во всех метаморфозах есть что-то тревожащее. В детстве я была ошеломлена и сильно напугана, когда осознала, что однажды мне предстоит повзрослеть. Тем не менее желание остаться собой, как правило, уступает тем преимуществам, которые дети находят в статусе взрослого. Между тем старость кажется катастрофой: даже на тех, кого можно назвать хорошо сохранившимися, старость налагает отпечаток физической немощи. Изменения, сопровождающие старение, особенно заметны, когда речь идет о роде человеческом. Животные истощаются, слабеют, но не меняются полностью. В отличие от нас. Сердце сжимается, когда рядом с молодой и прекрасной девушкой мы видим ее отражение в зеркале будущих лет: в образе ее матери. У индейцев намбиквара, по заверению Леви-Стросса, нет таких слов, которые бы означали «молодой» и «прекрасный» по отдельности, как и слов, разделяющих понятия «старый» и «уродливый». Когда мы сталкиваемся со старостью, увиденной нами в другом человеке, мы не верим в ее возможность применительно к нам самим; внутренний голос абсурдно шепчет нам, что этого не произойдет: когда это случится, нас там уже не будет. Старость оказывается чем-то касающимся исключительно других людей до тех пор, пока не настигнет нас самих. Таким образом, можно понять, что общество преуспевает в том, чтобы помешать нам увидеть в стариках своих собратьев.

Мы должны перестать обманывать себя; смысл нашей жизни находится под вопросом в ожидающем нас будущем. Если мы не знаем, кем собираемся стать, то не знаем и того, кем являемся: так давайте же признаем себя во всех дедушках и бабушках. Нам необходимо сделать это, если мы хотим взять на себя всю полноту человеческого бытия. И когда это случится, мы больше не сможем равнодушно смотреть на страдания старости, мы будем чувствовать себя вовлеченными, сопричастными тому, что в самом деле касается нас. Это горе — яростное обвинение системе эксплуатации, окружающей нас. Совершенно не способный позаботиться о себе старик всегда оказывается обузой. Но в сообществах, где царит определенного рода равенство, — в сельской общине, среди некоторых примитивных народов — взрослый человек нехотя осознает, что его положение завтра будет зависеть от состояния, в котором на сегодняшний день находятся старики. В этом заключается смысл сказки братьев Гримм, разные версии которой рассказывают во всех деревнях. Крестьянин заставляет своего пожилого отца есть из маленькой деревянной чашки вдали от семьи; позже он встречает своего сына, собирающего что-то из дощечек: «Из этого корытца стану кормить батюшку, когда вырасту», — сказал ребенок. В тот же миг дедушке было возвращено его место за семейным столом. Активные члены сообщества ищут компромисс между долгосрочными и краткосрочными интересами. Острая необходимость порой вынуждает дикаря убить своих постаревших родителей, даже если позже его постигнет та же участь. В случаях менее экстремальных предусмотрительность и семейная привязанность обычно унимают эгоизм. В капиталистическом мире долгосрочные интересы не играют более никакой роли: имущий класс, пишущий судьбу общества, не напуган тем, что в будущем может разделить ее вместе с ним. Преисполненные же человеколюбия лицемеры вообще ни на что не влияют, оставаясь на уровне пустой болтовни. Экономика основывается на получении прибыли, и этому процессу подчинена практически вся цивилизация: человек интересен лишь в той мере, в которой он приносит выгоду. Со временем он становится бесполезным, и мы отказываемся от него. «В меняющемся мире, где у машин очень короткий срок службы, люди не должны работать слишком долго. Беречь тех, кому больше 55, — бессмысленно», — сказал недавно[6] на конгрессе доктор Лич, антрополог из Кембриджа.

Слово «отброс» означает ровно то, что означает. Говорят, что пенсия — это время свободы и досуга; поэты превозносили «прелести достижения тихой пристани»[7]. Это — бесстыдная ложь. Непомерному количеству пожилых людей общество создает условия жизни настолько удручающие, что выражение «старость не радость», в общем-то, образует плеоназм; и наоборот: большинство неимущих — старики. Свободное время не открывает перед пенсионерами новых возможностей; в тот момент, когда человек наконец освобождается от груза требований и ограничений, он больше не может распоряжаться своей свободой. Он обречен прозябать в одиночестве и скуке, как настоящий отброс. Тот факт, что свои последние пятнадцать или двадцать лет человек должен доживать отверженным, забракованным, свидетельствует о провале нашей цивилизации: такое положение дел совершенно обескуражило бы нас, если б только мы взглянули на стариков как на людей, живущих человеческой жизнью, а не как на ходячие трупы. Любой, кто критикует нашу извращенную систему, не может не