Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

Хэйан, когда жили Гэндзи и Мурасаки, кленовые листья, которые с наступлением холодов и ранних сумерек загораются то алым, то лиловым, были признаны прекраснейшими.

А вот момидзи Нагано подарили нам более сдержанные эмоции. Мы гуляли по лесам Тогакуси, одной из многих священных гор Японии, где собираются последователи сюгэндо. Особенность Тогакуси – ее название, дословно «скрытые врата». Оно связано с одним из самых известных эпизодов в японской мифологии, когда Аматэрасу, «великая богиня», затворилась в небесном гроте.

Затем, как повествует «Кодзики» (Kojiki), «Равнина Высокого Неба погрузилась во тьму, в Тростниковой Равнине – Серединной Стране повсюду темень стала. Из-за этого вечная ночь наступила. Тут голоса множества злых богов, как летние мухи [жужжанием] все наполнили, всюду беды произошли»*, пока другим божествам не удалось хитростью убедить Аматэрасу приоткрыть тяжелую дверь. В этот момент Амэ-но тадзикара-о-но микото сорвал ее и бросил на землю. Так и появилась гора Тогакуси.

На картах были отмечены крутые тропы, по которым можно добраться до местных святилищ (основных было пять), но взбираться по скалам в наши планы не входило. Мы довольствовались тем, что смотрели на священные склоны издалека, погружаясь в мистическую красоту осеннего леса. Ветви были усыпаны багряными листьями, но на земле уже лежал алый, будто бархатный ковер. И чем дальше от деревьев он стелился, тем сильнее сливался со мхом и камнями, распадаясь на лоскуты. Великий эстет начала XX века Идзуми Кёка, несомненно, имел в виду нечто подобное, когда говорил, что прекраснее всего «рассыпанные красные листья клена»: жаль даже ступать на них или смахивать прочь платком. Мы любовались этим зрелищем до тех пор, пока не отвлеклись на таблички с рекомендациями остерегаться медведей и не убегать, если все же придется с ними повстречаться. В тот момент мы поняли, что остались совершенно одни в багряном лесу Тогакуси, окутанном осенним туманом и призрачными тенями. Какая-нибудь защита, земная или сверхъестественная, оказалась бы кстати, но пришлось справляться самим. Как и Тайра-но Корэмоти, главному герою «Момидзигари», пьесы театра но XVI века, позже адаптированной для кабуки. Действие происходит как раз на горе Тогакуси в ту пору, когда красные клены предстают во всем великолепии.

В начале пьесы на сцене появляется знатная дама, за которой следуют придворные.

Знатная дама и ее свита:

Как же печалит сумрак прошедшего дня,

дождливое небо тревожит воспоминания…

Пойдемте же любоваться осенней листвой.

Вдоль дороги кусты с каждым днем все темнее; нижние ветви кленов за ночь росой напитались, в утреннем поле ярче сияют они, чем вчера. Сквозь багряную листву проходим все дальше в лесную чащу. В старинных стихах говорится: «Ветер словно плотину в реке создает, устилая красными листьями воду».

Перейдем ручей, и порвется полог парчовый. Но прежде остановимся в тени деревьев, насладимся их красотой и отдохнем.

Как бы там ни было, Корэмоти, в отличие от нас, оказывается здесь не для того, чтобы наслаждаться прекрасным зрелищем. Он был воином, выполнявшим тайное поручение императора: избавить леса Тогакуси от могущественного демона. Но Корэмоти забывает о долге, когда встречает на своем пути благородную красавицу, в чьем обличье на самом деле и скрывается демон. Даже самый доблестный и преданный воин не устоял бы перед таким соблазном, как ночь любви с прекрасной девушкой среди пламенеющих кленов. В конце все решил поединок, который не обошелся без вмешательства посланника Хатимана, бога войны и покровителя здешних мест.

Спустя столетия связь между демонами и осенними листьями сохранилась. Поэт Масаока Сики, который был если не создателем жанра хайку, то уж точно величайшим его новатором, писал:

Искал я осени

алый цвет, а нашел

дом демона.

Сики помогает нам войти в современную эпоху, в ХX век и не только словом. Поэт, кстати, внес немалую лепту в распространение бейсбола в Японии. Но что бы Сики ни делал, всегда он подмечал простоту и мимолетность жизни, превращающих поэзию в шепот:

Огни скрываются

в багряных листьях

осени.

Сикиан, дом Масаока Сики, находится относительно недалеко от центра Токио, в районе с поэтичным названием Угуисудани, «Долина соловьев», которое совершенно не сочетается с современными безликими улицами. Уехав из Мацуямы, Сики провел здесь последние восемь лет своей короткой жизни – с 1894 по 1902 год. На самом деле дом поэта был разрушен бомбардировками в 1945 году, но бесчисленные почитатели в точности восстановили его, превратив в музей. Когда мы пришли туда, комнаты утопали в солнечном свете, особенно маленький кабинет с низким столом, за ним Сики проводил большую часть времени. Солнце было жизненной необходимостью при туберкулезе, и стол с отверстием для колена (болезнь поразила и кости), напоминает об этом: он стоит напротив застекленной двери. Стоило Сики поднять от работы глаза, как ему открывался вид на сад. Примечательно, что интерьер здесь почти лишен западного влияния. И если в наши дни скромный деревянный дом выделяется среди типовой застройки, то на рубеже веков едва ли соседние строения сильно отличались от него. Высотные здания не скрывали горизонт, и взору открывалась потрясающая перспектива. Как иначе Сики мог написать одно из своих самых известных хайку?

Откройте сёдзи!

Я хочу взглянуть

на снег в Уэно…

Возможно, сад, где росли его любимые цветы, и вовсе не имел четких границ. Об этих цветах Сики написал хайку, когда уже чувствовал приближение смерти:

Не погибнут

ни пионы, ни тыквы,

ни люффа…

Мы спустились в сад через веранду, чтобы сфотографироваться на память. С нами были друзья, и среди них поэт Такахаси Муцуо. По стилю он весьма далек от Сики, но строки одного из его самых сильных стихотворений были созвучны духу, витавшему в этом доме:

Этот дом – пока что чужой.

Это дом мертвых.

По-настоящему я здесь поселюсь,

когда умру.

И даже тогда,

ради точности,

нужно будет сказать —

это наш дом.

Когда я стану одним из вас,

одним из духов,

я больше не буду писать стихи.

Мне незачем будет писать.

<…>

Однажды сюда снова придет некто живой —

жить с нами.

Как знать,

будет ли он поэтом.

Хочу одного лишь:

чтоб, разрушая наше жилище,

он не обратил бы

себя и нас

в бездомных несчастных детей,

и чтобы стихи,

рожденные из неверных слов,

не стали уродливыми детьми.

Ил. 1. Письменный стол поэта Масаока Сики в его токийском доме, ныне музее

И хотя эти строки столь созвучны жилищу Сики, место, вдохновившее Такахаси, совсем не походило на аскетичный Сикиан. Это был его собственный дом в Дзуси, просторный, c большой коллекцией всевозможного антиквариата.

Там, в Дзуси, тоже был сад, в котором тщательное внимание к деталям все же оставляло пространство и для запустения.

И так же широкие окна позволяли солнцу освещать комнаты, чтобы жильцы наслаждались его лучами как можно дольше. Однако планировка