Жена офицера. Цена его чести - Чарли Ви

– Ох, милая, – послышался в трубке снисходительный, почти жалостливый тон, от которого стало тошно. – Ну, держитесь тогда.

Пришло второе фото. Я открыла его.

На снимке была та же женщина. На ней была лишь короткая белая шёлковая сорочка, с одного плеча соскользнула бретелька, обнажив гладкую кожу. Она полулежала на какой-то кровати, опираясь спиной на голую грудь Архипа. Он сидел позади неё, его мощные, знакомые до слёз руки обнимали её за талию, ладони лежали на её животе. Он не улыбался, но его лицо было расслабленным, умиротворённым, взгляд прищурен, губы чуть тронуты тенью улыбки – таким он бывал только после близости, в те редкие минуты полного покоя.

Таким я его знала. Таким он был только со мной. Точнее, я так думала.

Вот он – неопровержимый, чудовищный доказательство. И я узнала в его лице то самое выражение, которое видела тысячу раз – выражение глубокого удовлетворения после близости. Только теперь оно было обращено не ко мне.

– Ну что, теперь верите? – раздался голос Марины.

Я не успела ответить, не смогла бы выжать из себя ни звука. Дверь из дома резко открылась, впустив в сени волну шума, смеха, смесь запахов духов, еды и алкоголя. На пороге, подсвеченный светом из гостиной, стоял Архип.

– Надь, ты где? Там пирог остывает, мама спрашивает... – он начал было улыбаться своей обычной, немного сдержанной улыбкой, но, увидев моё лицо, застыл.

Улыбка потухла, сменившись настороженностью, а затем и тенью беспокойства. Его взгляд, острый, командирский, мгновенно метнулся на телефон в моей дрожащей руке, из которого всё ещё доносился женский голос.

– ...поэтому я вас очень прошу, отпустите его навсегда. Он меня любит, а вас просто бросить не может, потому что вы сами знаете, какой он ответственный, как он чувствует долг...

Лицо Архипа исказилось. Брови грозно сдвинулись в одну линию, между ними залегла глубокая складка, желваки на скулах заиграли, сжимаясь и разжимаясь.

Он резко шагнул вперёд и грубо выхватил у меня телефон, его пальцы на мгновение сомкнулись на моём запястье, больно.

– Пошла на хуй! – прорычал он в трубку таким низким, хриплым тоном, каким, должно быть, командовал в бою. Без эмоций, только холодная, уничтожающая ярость. Отключил звонок и сунул его себе в карман брюк.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым, сдавленным дыханием и гулким стуком крови в висках.

– Что... что это было, Архип? – голос мой дрожал, но я изо всех сил пыталась держаться, выпрямив спину. – Объясни мне. Сейчас же. Кто она?

– Никто, – он прошипел, сжав губы в тонкую белую полоску, он смотрел мне в глаза диким взглядом, за которым я не узнавал своего мужа. – Просто не обращай внимания.

– Не обращать внимания? – я повысила голос, в нём зазвучали истеричные нотки, которые я и сама ненавидела. – Архип, кто эта женщина, которая звонит твоей жене и шлёт мне фото, где ты... где ты с ней... голый! Кто она?

– Не ори! – он резко одёрнул меня, бросая тревожный взгляд на закрытую дверь в дом. – Услышат! Гости! Потом поговорим! Не сейчас!

Он развернулся и, отшвырнув ногой дверь, ведущую на улицу, вышел в холодную ноябрьскую темноту. Дверь с грохотом захлопнулась, и я почувствовала, как дрогнули стены.

Я осталась одна в полумраке сеней. Руки бессильно повисли вдоль тела, как плети. Ноги вдруг стали ватными, подкосились, и я медленно, как в тяжёлом сне, сползла по грубой, шершавой деревянной стене на холодный пол.

И что теперь? Что дальше делать? Я пока не знала.

Глава 3

Я сидела на холодном полу в сенях, прижавшись лбом к шершавым, прохладным доскам стены. Внутри была пустота, такая огромная, что, казалось, она вот-вот проглотит меня целиком. Слёз не было – только оглушительный звон в ушах и ледяное оцепенение во всём теле.

Внезапно дверь распахнулась, впустив яркий свет и звонкий голосок племяшки. – Тётя Надя! Ты тут? Стёпа плачет, не успокоить не можем!

Я резко подняла голову. Племянница, восьмилетняя Лиза, смотрела на меня круглыми глазами, полными детской тревоги. Мой сын. Плачет.

Инстинкт оказался сильнее всей боли. Я заставила себя встать, отряхнула ладони о платье, провела рукой по лицу, смахивая несуществующие слёзы. – Иду, – голос прозвучал немного хрипло. – Просто... вышла подышать.

Я вошла в дом, надела привычную маску благополучия. Шум, смех, музыка – всё это обрушилось на меня, но теперь казалось фальшивым и далёким. В зале, залитый слезами, стоял мой Стёпа. Он упал, ударился коленкой, и теперь его маленькое личико было искажено обидой.

– Мамочка... – плакал он, протягивая ко мне ручки.

Я подхватила его, прижала к себе, уткнулась носом в его шелковистые волосы. Его тёплое, мягкое тельце стало моим якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. – Ничего, солнышко, ничего страшного, – шептала я, качая его на руках. – Вот, смотри, уже не болит.

Я улыбалась. Я говорила что-то смешное племянницам. Я даже рассмеялась вместе со всеми за столом, когда шутил его брат. Я отрезала всем по куску пирога, разливала чай. Я была образцовой хозяйкой, любящей матерью и счастливой женой, вернувшегося героя. Никто не должен был увидеть мою боль. Никто.

Каждая минута тянулась как час. Смех гостей резал слух, их заботливые взгляды – жгли. Я ловила на себе взгляд Архипа – тяжёлый, полный мрачного ожидания. Он почти не говорил, сидел, уставившись в свою тарелку, и лишь изредка вставлял односложные реплики.

Наконец, мучительный вечер подошёл к концу. Поцелуи, объятия, обещания созвониться. Дверь закрылась за последним гостем. В доме воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Стёпы, уснувшего у меня на руках.

Архип сидел за опустевшим столом, уставившись в телевизор на стене. В его прямой спине читалась несгибаемая воля, вот только почему-то она прогнулась перед чьей-то женской юбкой. Это было больно.

Я медленно подошла к столу, не выпуская сына из объятий. Его сонное дыхание было единственным, что согревало лёд внутри меня.

Тишина становилась невыносимой.

– Ну, – прошептала я. – Теперь, когда все ушли... теперь ты можешь мне всё объяснить?

Я смотрела на него, ожидая оправданий, лжи, может, даже мольбы. Но он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни раскаяния, ни злобы. Только усталость.

– А нечего здесь объяснять, – ответил он. – Сама