Жена офицера. Цена его чести - Чарли Ви

Он поднялся из-за стола, подошёл ко мне и попытался взять Стёпу на руки. Но я не отдала.

– Не смей его трогать, – прошипела я.

– С ума не сходи. Успокойся. Было и прошло. Дай сюда сына.

Он потянул сына ещё сильнее, и мне пришлось его выпустить, чтобы не сделать ему больно.

– Архип! И это всё, что ты можешь мне сказать.

Я не могла поверить в то, что слышала. «Было и прошло». Эти слова были такие чудовищные в своей простоте. Он взял Стёпу на руки, и сын, потревоженный, кряхтя, прижался к его плечу, во сне чувствуя родную опору.

– Архип, – голос мой сорвался, превратившись в шёпот, полный недоумения и нарастающей ярости. – И это всё? «Было и прошло»? Ты обманывал меня все эти месяцы, пока я тут одна с ребёнком была, пока боялась за тебя каждую секунду! А эта... эта стерва звонит мне в мой же дом и... Ты даже извиниться не собираешься?

Он, не глядя на меня, понёс сына в его комнату. Я шла за ним по пятам, как тень, сжав кулаки.

Уложил Стёпу в кроватку и поправил одеяло. Его движения были такими же нежными, какими были всегда с сыном. Эта обыденность сводила с ума.

Он вышел из детской и прошёл на кухню, к раковине, налил себе стакан воды и выпил залпом. Стоял ко мне спиной. Его широкая, знакомая до боли спина, за которую я всегда могла спрятаться от всех бед. Теперь она казалась мне каменной стеной, возведённой между нами.

– Архип!

– Что ты хочешь услышать? Что я виноват? Ну, виноват. Что я сволочь? Согласен. Что я тебя предал? Предал. Ты теперь всё знаешь. Какой смысл в этих разговорах? – бросил он через плечо.

– Какой смысл? – я повторила, у меня вырвался нервный смешок. – Ты серьёзно? А наш брак? А наша семья? Что, по-твоему, теперь будет? Ты сказал «виноват» и всё на этом закончилось? Я должна просто забыть?

Он, наконец, повернулся. Его лицо было маской. Ни боли, ни сожаления. Лишь бесстрастное командирское спокойствие, которое появлялось у него в самые кризисные моменты.

– Нет, – коротко бросил он. – Не должна. Ты можешь делать что угодно. Кричать. Плакать. Уйти. Даже подать на развод. Но у меня осталось десять дней отпуска. И если ты сделаешь вид, что ничего не видела, и тогда мы проведём эти дни, как семья. спокойно и тихо. Решай. Но я не буду ползать перед тобой на коленях и вымаливать прощение. Что было, то было. Я не могу это изменить.

Я смотрела на него и неожиданно поняла, что не знаю этого человека. Совсем не знаю. Он изменился за три года. Стал равнодушным и жёстким.

– Убирайся, – прошептала я. – Что? – Убирайся из моей спальни. Сегодня ты спишь на диване. Я не могу...спать с тобой, зная, что ты был с другой.

Глава 4

(Архип)

Тишина.

Она оглушала. После грохота «Градов» и вечного гула генераторов эта мирная, домашняя тишина давила на уши. Я лежал на диване, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. В темноте проступали знакомые трещинки – я знал каждую. Этот дом, этот диван… но чувствовал себя чужим. Как будто провалился куда-то, откуда уже нет возврата.

«Идиот. Конченый идиот».

Мысль стучала в голове, давила на виски. Никаких оправданий.

Есть только факт: я предал Надю.

Единственную женщину, которая всегда ждала. Которая растила моего сына одна. Мой надёжный тыл. И я её подвёл.

А всё началось с какой-то ерунды. Пулевое ранение, сквозное, руку немного задело. Ничего серьёзного. Этот новенький, Алёша, подставился, я его тянул, а сам поймал шальную. Вернулся в расположение, пошёл в санчасть – перевязаться.

И там она была. Марина. Новая медсестра. Не из робких, видно сразу. Руки твёрдые, взгляд прямой. Перевязывала молча, а потом как-то само собой разговорились. Ни о чём, так… Но там жизнь по-другому воспринимается. Ты не строишь планов, живёшь одним и днём. Ценишь, конечно, то, что есть там в обычном мире, только кажется, будто они в параллельной вселенной находятся.

Я ведь помнил о Наде. О Стёпе. Каждый день. Они были той нитью, что заставляла меня держаться и не сходить с ума в этой мясорубке. Я даже их фото показывал Марине на следующий день. На телефоне на заставке всегда стоит – Надя смеётся, Стёпа тянет к объективу ручонки.

– Моя семья, – сказал я тогда чётко, чтобы не было вопросов.

Она тогда просто кивнула. А потом рассказала, что никого у неё нет. Муж, контрактник, погиб два года назад. Детей не успели сделать. Даже забеременеть не успела, о чём сильно жалела.

– Будь у меня ребёнок, – сказала, – ни за что сюда бы не приехала.

Да, я знаю это чувство, когда пустоту внутри себя пытаешься заткнуть работой на износ. Я понимал её одиночество. Оно было таким же острым, как и моё, несмотря на семью.

А потом она сама пришла ко мне в блиндаж. Проверить рану, сказала. И я сначала отказывался, мол, слишком много внимания какой-то царапине, потом всё-таки разрешил. Упёртая, потому что.

Стояла рядом, аккуратно перевязала, от неё пахло спиртом и простым незамысловатым запахом мыла или геля.

Потом вдруг подняла на меня глаза – серые, слишком взрослые для её лет – и быстро, несмело чмокнула в губы. И сразу отпрянула, смутилась.

Надо было сразу остановить. Жёстко. По уставу. Но я увидел в её глазах страх, какую-то потерянность, что и у многих здесь… и пожалел.

Чёрт подери, пожалел! Не стал грубить, просто сказал:

– Марина, лучше не надо. У меня жена, сын. Сама знаешь.

– Никто ведь не узнает. Знаешь такое стихотворение «Человеку нужен человек».

Я покачал головой.

– Не знаю. Не до стихотворений здесь.

– Просто тепла не хватает, – пробормотала она, и взгляд потух. Вся сжалась. Жалко её стало. Опять.

А дальше – понеслось. Без клятв, без обещаний. Просто тепло живого человека в этом аду. Простая, животная близость как способ забыться. Я никогда не говорил ей «люблю». И она не спрашивала. Казалось, мы оба понимали – это просто передышка. Обманка.

А теперь я здесь. Лежу на диване в своём доме и слышу, как за стеной плачет моя жена. Та, ради которой я терпел